Поэтический язык Марины Цветаевой

Полны́ руки козырей:В ордена одетыхБезголовых королей,Продувных – валетов[81](II: 358).

В письме к Анне Тесковой (1937 г., еще до оккупации Чехии) Цветаева прямо указывала, что фашистская Германия ассоциируется с анти-жизнью. Сравнивая советский и немецкий павильоны на парижской выставке, она пишет: «…А немецкий павильон есть крематорий плюс wert. Первый жизнь, второй смерть, причем не моя жизнь и не моя смерть, но все же – жизнь и смерть ‹…› (А, догадалась! Первый – жизнь, второй – мертвечина: мертвецкая) ‹…› Не фигуры по стенам, а идолы, кто строил и устраивал?» (Цветаева 1991: 132). Творение такого мира (антимира) Цветаева не приписывает Богу. Цветаева отнюдь не была религиозно ортодоксальной. В «Искусстве при свете совести» она пишет: «Многобожие поэта. Я бы сказала: в лучшем случае наш христианский Бог входит в сонм его богов. Никогда не атеист, всегда многобожец, с той только разницей, что высшие знают старшего (что было и у язычников). Большинство же и этого не знают и слепо чередуют Христа с Дионисом, не понимая, что уже сопоставление этих имен – кощунство и святотатство» (V: 363). В таком случае можно говорить по крайней мере о дуалистическом отношении Цветаевой к понятию творения, близкому к апокрифическим и нехристианским представлениям, противопоставлявшим бога – создателя добра богу – создателю зла. Поэтому не случайно, что, перефразируя Достоевского в строке Творцу вернуть билет, Цветаева заменяет слово Бог, употребленное Достоевским, на слово Творец: именно этот создатель мира зла может требовать в жертву за благополучие, пусть и всеобщее (ср.: Отказываюсь плыть / Вниз по теченью спин), – благо, за жизнь в искаженном мире – жизнь естественную, за антибытие – бытие. Таким образом, слово быть в стихотворении «О слезы на глазах!..» можно рассматривать как слово, совместившее в себе значения бытия и антибытия.

Во всем этом есть еще один важный момент. Стихи эти не ограничиваются рамками политической публицистики. В тридцатых годах Цветаева решала мучительный вопрос о природе и сущности творчества, сомневаясь в том, является ли оно, порожденное стихией, – благом («Искусство при свете совести»). Именно поэтому говорит она о многобожии поэта и о кощунственности такого многобожия. И поэтому понятие «творец» связано для нее и с понятием творчества, т. е. сущности поэта, его бытия. В стихотворении «О слезы на глазах!..» Цветаева впервые оценивает поэта не с позиции внутреннего «я», а с позиции окружающего мира. Возможно, именно таким взглядом со стороны объясняются странные на первый взгляд строки о любимом ею народе Чехословакии:

Его и пуля не берет,И песня не берет!(II: 361).

Для прежней Цветаевой неподвластность кого-либо песне могла быть только приметой чужого и враждебного мира. К тому же в данном случае речь идет о народе очень музыкальном, что Цветаева неоднократно подчеркивала в письмах к А. Тесковой.

Стихотворение «О слезы на глазах!..» написано в год возвращения Цветаевой из эмиграции. Это возвращение, с одной стороны, реализовало стремление вырваться из общего в то время для Европы движения вниз по теченью спин[82], с другой стороны, стало актом отречения от того, что казалось главнее главного – отречения от возможности независимого бытия отверженного поэта ради общей судьбы со своими близкими, вернувшимися в СССР.

В поэтических произведениях Цветаевой встречаются весьма разнообразные причастные образования от глагола быть, как лексически и грамматически нормативные для современного русского языка (бывший, небывший, будущий), так и ненормативные: сохраняющее глагольность – сущий, краткие – сущ, равносущ, будущ, аналитически образованное причастие будущего времени имеющему быть рожденным. Сам факт сравнительной частотности окказиональных форм по отношению к общему числу причастий говорит об осознанном внимании поэта к этой части речи и о том, что содержание высказываний требовало языкового сдвига.

Действительное причастие настоящего времени сущий, утратив глагольность, в современном русском языке выступает только как прилагательное со значением ‘настоящий, подлинный, истинный’ (сущая правда) или как существительное (всё сущее).

Цветаева употребляет слово сущий как причастие в трагедиях на античные сюжеты – «Ариадна» (ниже – пример 1) и «Федра» (пример 2) – в произведениях, изобилующих стилевыми архаизмами, в стихотворении «С этой горы, как с крыши…», где символика также связана с античной культурой – образами из произведений Гомера (пример 3). Слово с корнем -сущ– встретилось в лирических стихотворениях вне стилизации (примеры 4, 5, 6).