Поэтический язык Марины Цветаевой

1. Прорицатель‹…›Жив! Не сожжен, а жгущ,Бьющ – тако огнь пурпурныйЛемноса. Старец, сущ –Сын твой! Не горстку в урне… –(III: 623);

2. Ипполит‹…›Сон мнеСнился. Тмящая мне всех женСущих – мать посетила сонМой. Живущая в мне одномГоспожа посетила домСвой. Се – урна ее золе!Дом единственный на земле(III: 640);

3. От очевидцев скроюВ тучу! С золою съем.…С этой горы, как с ТроиКрасных – стен.Страсти: хвала убитым,Сущим – срам.Так же смотрел на битвуЦарь – Приам(II: 222);

4. Шестикрылая, ра – душная.Между мнимыми – ниц! – сущая,Не задушена вашими тушамиДу – ша(II: 164);

5. Ибо в призрачном домеСем – призрак ты, сущий, а явь –Я, мертвая…(II: 183);

6. В мире, где всё –Плесень и плющ,Знаю: одинТы – равносущМне(II: 238).

Примеры 1–5 обнаруживают общую закономерность: и в стилизации, и вне ее слово сущий является членом важных семантических оппозиций. Оно противопоставлено слову мертвый или его синонимам: в первом примере речь идет о мнимой смерти Тезея, в которую поверил его отец, во втором – об умершей матери Ипполита, в третьем эксплицитно выражена оппозиция убитым – сущим, в пятом – сущий – мертвая. В четвертом контексте слово сущая противопоставлено слову мнимыми, говорится, что душа осталась живой, в шестом примере равносущность героя и героини выступают в мире, где всё – плесень и плющ, т. е. оппозиция сущее – мертвое (‘неподлинное’) имеется и здесь и в целом последовательно отражена при всех употреблениях с этим вариантом корня.

Противопоставление сущий – мертвый оказывается в поэзии Цветаевой предпочтительнее противопоставления живой – мертвый: ее понятие жизни, причем вовсе не бездуховной и не обывательской, а жизни напряженной, страстной, почти всегда рангом ниже, чем понятие бытия. Исключения составляют, пожалуй, только самые ранние стихи и самые поздние – «Тоска по родине. Давно…», «О слезы на глазах!..». В эссе «Наталья Гончарова» Цветаева прямо указывает на ограниченность понятия «жить» и на абсолютный характер понятия «быть»: «Из ущелья дует. Кажется, что на конце его живет ветер, бог с надутыми щеками. Ветер – живет, может ли ветер жить, жить – это где-нибудь, а ветер везде, а везде – это быть. Но есть места с вечным ветром…» (IV: 65).

Цветаева как бы постоянно подвергает проверке смысл слова сущий, связывая его то с понятием физической жизни (примеры 1, 2, 5), то с понятием физической смерти и освобождения духа от плоти (пример 4). Так, в контексте 2 именно умершая мать Тезея – Тмящая мне всех жен / Сущих – мать посетила сон, т. е. ‘в смысле абсолютного вневременного бытия превосходящая всех живых’; в контексте 3 также утверждается превосходство убитых воинов над живыми (Страсти: хвала убитым, / Сущим – срам); в стихотворении «Душа» (пример 4) говорится об отделении души от тела, о вознесении ее «в лазурь», в этом контексте лирическая героиня и названа сущей между мнимыми, т. е. живущими. В пятом контексте предельно ясно и афористично выражена связь слова мертвая с понятием высшим по отношению к сущему как к живому.

Таким образом, слово сущий (‘настоящий, подлинный, истинный’) как исходно отражающее и в общенародном языке, и в идиостиле Цветаевой высокое понятие бытия, приобретает в ряде контекстов смысл противоположный, что определяется повышением и превышением критерия истинности в картине мира Цветаевой, для которой истина – абсолют, лежащий за гранью жизни.

В целом анализ употребления двух ключевых слов в поэзии Цветаевой – существительного верста и глагола быть – показывает, что смысловая напряженность слов с общей семантикой предельности способствует реализации потенциальных свойств языка и на лексико-семантическом уровне (верста), и на грамматическом уровне (верста, быть). При этом индивидуально-авторское смысловое наполнение слова верста обнаруживает возможности, не реализованные в общенародном литературном языке, т. е. тенденции развития, а семантический объем слова быть актуализирует преимущественно утраченные языковые свойства, возрождает элементы прошлых языковых состояний.

3. Окоём