Поэтический язык Марины Цветаевой

Туда: в веселящий газГлаз, газа… В платный Содом?(II: 229).

Пристальный взгляд на что-либо запретное предстает в мифологии как губительный для человека. В греческой мифологии это Медуза Горгона, в библейской – превращение жены Лота, оглянувшейся на горящий Содом, в соляной столб. Во фрагменте из поэмы «Крысолов» говорится о мифологическом высасывателе глаз, упоминание которого дает первый импульс к интерпретации слова око как объекта агрессии: окоём – вместилище глаз; око – уже не принимающая, а, напротив, отчуждаемая сущность.

Окказионализмы окохват, окодёр, околом имеют словообразовательную аналогию в таких словах разговорного языка, как, например, горлохват, зубодёр, костолом, где первые основы имен существительных обозначают объект грубого травмирующего действия. Заметим попутно, что глаголы хватать, рвать, драть, ломать наилучшим образом подходят для изображения действий крыс, которые Целый мир грозятся схрустать, а здесь в сферу их внимания попадает пространство, но оно само поглощает крыс.

В образной системе Цветаевой максимальное проявление какой-либо сущности в динамике приводит к разрушению этой сущности и переходу ее в иное состояние; в пределах нашей темы это дыры, пустоты, провалы на месте глаз как окна в подземное или небесное инобытие:

Ужасные! – Пламень и мрак!Две черных ямы.‹…›Подземной бездны зеркала:Два смертных глаза(II: 33);

Всё видят пресветлые дваПровала в небесную бездну(I: 422);

Пустоты отроческих глаз! ПровалыВ лазурь! Как ни черны – лазурь!(II: 50);

Уж не глазами, а в вечность дырамиОчи, котлом ведёрным!(II: 240).

Психологической мотивацией таких образов является опустошающее страдание, приближающее к пределу жизни. Потеря зрения в результате его предельного напряжения и растворения в пространстве-абсолюте ведет к сакральной слепоте, и эту сакральность Цветаева часто подчеркивет:

Осточертевшая лазорь.(С нее-то и ослепГомер!)(III: 149);

И Спаса светлого славит слепец бродячий…(I: 303).

Помимо сущностного единства актива и пассива, субъекта и объекта, агрессора и жертвы в анализируемом фрагменте из поэмы «Крысолов» обнаруживается еще и такое расширение смысла слова окоём, которое может быть осознанно или интуитивно обусловлено совершенно другими его значениями, имеющимися за пределами литературного языка, – архаическими и диалектными, а также фонетическим совпадением со словом окаём (sic!).

В словаре В. И. Даля зафиксированы образованные от глагола окаймлять прилагательное окаемный – ‘опричный, кромешный, находящийся вне чего’ и существительное окаем – сев. – вост. ‘негодный, изверженный, лентяй, тунеядец, обманщик, плут, мошенник, неслух, околотень’; бран. ‘раскольник’ (Даль-II: 661)[86].

У Цветаевой окоём – это и грань из граней, кайма из каём, и соблазн, обман. Две совершенно разные этимологии – 1) окоём ‘вмещаемый оком или вмещающий око’ и 2) окаём ‘являющийся каймой’ или ‘находящийся за гранью’ (ср. совр. слово маргинальный) – совпадают в едином образе и в едином философском концепте. Не исключено, что псевдоархаизм окоём – своеобразное переосмысление народного слова окоём / окаём. Кстати, любопытной иллюстрацией к диалектным значениям слов окаем и окаемный, характеризующим отверженного человека, может быть стихотворение Цветаевой «Есть в мире лишние, добавочные, / Не вписанные в окоём…» (II: 185). Слово окоём в этих строчках объединяет диалектное значение ‘отверженный’ и литературное значение ‘горизонт’. Не исключено, что на народное и поэтическое восприятие бранного значения повлияло и наличие в языке созвучного слова окаянный.