Поэтический язык Марины Цветаевой

Если в первом примере слово брежно характеризует ласковую речь князя, обращенную к любимой, то во втором слово брада включается в стихию просторечия и является элементом бранного (во всяком случае, явно неодобрительного) выражения (ср. слово срам в литературном языке, которое тоже восходит к высокому стилю). В третьем примере неполногласное слово тоже дано в контексте фольклорной стилизации, а в четвертом – на фоне выразительного просторечия. Можно сказать, что таким употреблением неполногласных слов Цветаева не столько следует поэтической традиции, предписывающей употреблять старославянизмы в высоком стиле, сколько нарушает ее. При этом в цитированных фрагментах мы не находим и характерной для литературы XIX – XX вв. вторичной функции старославянизмов: столкновением разностилевой лексики создавать нарочитую дисгармонию в сатирических или юмористических текстах. Тем самым Цветаева отразила и реальное функционирование неполногласия в говорах и просторечии, опередив научные исследования на эту тему (см.: Порохова 1988: 172–178).

Освоение неполногласной лексики разговорным языком осуществляется не только ее употреблением в стилистически чужеродных контекстах, но и фактами соединения строславянского корня с уменьшительными суффиксами. Уменьшительные формы с неполногласием употреблены и на фоне грамматических архаизмов (трагедия «Федра»), и в сочетании с грамматической формой просторечия (стихотворение «Плач матери по новобранцу»):

И не стало сыну матери.Вот и все тебе, и вся тебеАнтиопа, древцо зелено,Непоклонливо, ТезееваЖена хмурая, мать сираяИпполитова. Вздох – мирови,Красу – прахови, зрак – светови(III: 662 –663);

Реви, долговласа,По армейцу!Млецом отлилася –Слезой лейся(II: 273).

Контаминация русских фонетических и словообразовательных признаков со старославянским неполногласием не редкость в русском языке (ср. пленка, страничка). Языковая интуиция Цветаевой сказывается в том, что слова древцо и млецом включены в реплики слуги и женщины из простонародья: разговорная адаптация форм высокого стиля начинается в ненормативной речи.

Поскольку неполногласные слова или варианты слов короче своих полногласных коррелятов, они могут выполнять иконическую функцию, изображая отрывистую речь или резкое действие. Такое употребление односложных старославянизмов, рисующих действие и речь, находим в поэме «Перекоп»:

Оком – зырк, веком – чёрк:Перемиг, пересвёрк.‹…›Мы-то в тьмах, враг-то – гол,Как у бабы – подолЗадираем у всей– Виды видывавшей! –Дали.Грех. Сверху – зрак:– Каин! – Здесь! – Каин, братГде твой? Хриплым, как наш,Гласом: – Брату не страж(III: 164, 165).

И слово зрак ‘взгляд’, результат обратного словообразования от зрачок, и слово страж из библейской цитаты, и стилистически не маркированное враг, и не имеющие отношения к неполногласию слова грех, брат в этом контексте изображают быстрое действие, обозначенное строками Оком – зырк, веком – чёрк: / Перемиг, пересвёрк. Этимологическая общность и звуковое сходство просторечного глагольного междометия зырк и восстановленного старославянского существительного зрак создают особое поле напряжения, в котором объединены библейская символика с солдатской грубостью.

Реализация звукоподражательных потенций неполногласных сочетаний обнаруживается и в стихотворении «Барабан» из цикла «Стихи к Чехии» (в стихотворении описывается газетная фотография Гитлера, выглядывающего из окна Градчанского замка в Праге; она есть в архиве Цветаевой – Эфрон, Саакянц 1965: 764). Троекратный повтор слова вран, структурно параллельный повтору Бум! бум! бум! имитирует одновременно и воронье карканье, и барабанный бой. При сравнении окончательного варианта этого стихотворения с первоначальным видно, что Цветаева отчетливее проявила звукоподражательное свойство слова вран в окончательной редакции:

Первоначальный вариант:По усопшим городамВозвещает барабанЯвственнее, чем словами:Правит нами – правит вамиВран,Пень,Лгун…Гунн!Гунн!Гунн!(II: 527–528);