Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Сама мысль, что преступности и преступникам место в хорошей музейной экспозиции, впервые пришла не ОГПУ Ведь музеи преступлений появились и быстро распространились по всей Европе с развитием криминологии как дисциплины в конце XIX века. В России Музей сыскной полиции был основан в 1900 году в Петербурге и вскоре стал одной из самых востребованных у приезжих достопримечательностей – привести сюда приехавших с визитом в российскую столицу иностранцев стало пунктом обязательной программы, а превосходная местная воровская галерея, обширная коллекция фотоизображений преступников в 27 альбомах, быстро приобрела известность по всему миру[176]. В ходе Октябрьской революции некоторые экспонаты музея пропали, а сам он был официально закрыт на семь лет. Однако 1920-е годы стали временем беспрецедентного расцвета советской криминологии, музей вновь открыл свои двери в 1925 году, восстановив лучшую часть своей коллекции и обогатив ее. Среди наиболее нашумевших новых приобретений музея была отрубленная голова знаменитого местного бандита Леньки Пантелеева[177]. Чекисты застрелили его в 1923 году, и его голова несколько месяцев выставлялась в одной из витрин Невского проспекта для успокоения граждан, пока власти не передали ее музею. Европейские музеи и их публика были не меньше заинтересованы в телах преступников, но им приходилось довольствоваться их фотоизображениями или не столь «капитальным» представительством – например, руками или фрагментами татуированной кожи. Бермановский образ лагеря как музея играл на интересе общественности к телам преступников, но превосходил традиционные музеи криминалистики громко разрекламированной возможностью демонстрировать и преступников «живых».

Подпитываемая целой культурой публичной демонстрации преступников, концепция лагеря-музея крепко держалась и на специфических особенностях советских постулатов криминологии 1920-х годов, согласно которым преступность являлась порождением социального и экономического неравенства, явлением, которому суждено было исчезнуть в социалистическом обществе равенства. Вот как Горький объяснял это в своем репортаже с Соловков 1929 года:

В Союзе Социалистических Советов признано, что «преступника» создает классовое общество, что «преступность» – социальная болезнь, возникшая на гнилой почве частной собственности, и что она легко будет уничтожена, если уничтожить условия возникновения болезни – древнюю, прогнившую, экономическую основу классового общества – частную собственность [Горький 1953: 230].

И действительно, в 1920-х годах было широко распространено мнение, что преступники – это персонажи, которые в Советском Союзе в скором времени просто вымрут. Если следовать этой логике, то Соловецкий лагерь собрал не преступников вообще, а последнее преступное поколение Советского Союза. Такова была их неминуемая участь как примет старины (или «пережитков прошлого», как назвал их Горький), что максимально приближало их к музейным экспонатам. Эта мысль практически дословно отражается в диалоге из фильма Сергея Эйзенштейна «Бежин луг», где большевик, карающий реакционеров-кулаков, которые подожгли коллективное имущество, а потом еще и убили Павлика Морозова, восклицал: «У-у-у, дядя… Это же последние! Их в музее показывать надо!» Музей здесь – прозрачная метафора лагеря, так как в реальности обвиняемые в подобных преступлениях традиционно отправлялись в лагеря. Но это еще и очень специфичная метафора, которая предполагает, что преступников нужно не просто изолировать, а еще и выставлять на всеобщее обозрение.