Полоцкая война. Очерки истории русско-литовского противостояния времен Ивана Грозного. 1562-1570

На фоне этого дипломатического противостояния в Крыму интрига с переговорами о продлении перемирия между Москвой и Вильно продолжала закручиваться во все более тугой узел. На руках у Москвы были неплохие козыри. Договор с Данией о разделе сфер влияния в Ливонии был ратифицирован, союзник Ивана на Северном Кавказе князь Темрюк Айдарович при поддержке русского войска сумел одолеть своих врагов, с ногаями отношения хотя и не имели той теплоты и близости, как прежде, однако и явной враждебности пока не наблюдалось⁴⁷⁴. Единственное темное пятно – так это отношения со Швецией. Претензии Эрика XIV на равноправие были отклонены Иваном как «безлепостные»⁴⁷⁵. Однако этой бедой можно было пренебречь, ибо на Балтике уже вовсю полыхала 1-я Северная война между Данией и Любеком, с одной стороны, и Швецией – с другой, начавшаяся в августе 1563 г., и Эрику было не с руки вступать в конфликт еще и с Москвой. И когда в Москву в конце ноября 1563 г. прибыло очередное литовское посольство во главе с королевским дворянином Андреем Хоружим, его ожидал холодный прием. Отсылая Хоружего обратно, 29 ноября на прощальной аудиенции Иван Грозный приказал отдать ему грамоту с ответом на королевское послание. В ней Иван еще раз подчеркнул, что с его стороны нет никаких нарушений перемирия, и, завершая свое послание, царь подчеркнул – что бы ни произошло, литовских послов в Москве ждут. И даже если они будут у нас и по истечении срока перемирия, отметил он, мы не станем начинать боевые действия, пока они не отъедут от нас⁴⁷⁶.

Пока Хоружий пребывал в русской столице, в Москве уже знали о том, что «великие» послы от Сигизмунда II едут. Еще 18 ноября 1563 г. смоленский воевода боярин М.Я. Морозов писал государю, что ему прислана от оршанского наместника князя Андрея Одинцовича весть о том, что-де «идут ко царю и великому князю от Жигимонта-Августа короля литовского послы пан Юрья Хоткевич, да Григорей Волович, да писарь Михайло Холобурда, а с ними людей триста шестьдесят человек, а лошадей пятьсот тридцать две лошеди, а будут на границу в пятницу ноября 19 день»⁴⁷⁷. 5 декабря посольство, по дороге выросшее за счет купцов и их слуг до 2 тыс. человек, прибыло в Москву. Уже на следующий день послы были приняты Иваном Грозным. Переговоры начались.

Они оказались долгими и, увы, безрезультатными. Сигизмунд полагал, что он получил то, чего хотел, – желанную передышку, и готов пойти на обострение отношений. Точно так же и Иван считал, что он достаточно шел на уступки с тем, чтобы продолжать их и дальше, не видя ответных шагов с другой стороны. Два государя говорили на разных языках и не слышали друг друга, полагая предлагаемые по очереди уступки то с одной, то с другой стороны недостаточными для достижения соглашения⁴⁷⁸. Ни по одному мало-мальски серьезному вопросу достичь согласия не удавалось – ни по ливонскому, ни по полоцкому, ни о царском титуле, ни о сроках перемирия (Москва желала перемирия сроком на 10–15 лет, тогда как литовская сторона соглашалась максимум на полгода), паче того – о заключении вечного мира. 21 декабря русские бояре, видя неуступчивость литовских переговорщиков, угрожающе заявили, что что «государь наш, с Божиею волею, вотчину Полотцко взял, так и вперед своего искати хочет, и делом своим длити не хочет, и рать государя нашего готова на конех сидит», на что Юрий Ходкевич, в свою очередь, заявил, что и его государя рать тоже готова⁴⁷⁹. 4 января 1564 г. состоялась последняя аудиенция послов у Ивана Грозного, а 9 января они, получив на руки опасную грамоту, покинули Москву. Последний шанс не допустить возобновления боевых действий был упущен. Речи дипломатов умолкли, настало время говорить пушкам.

3. Головокружение от успехов: Ульская

«конфузия»

Когда московские бояре заявили литовским послам, что царское войско уже сидит в седле и готово выступить в поход, их слова не были пустой угрозой. Весь предыдущий опыт ведения переговоров с литовской стороной свидетельствовал о том, что успех на поле боя – лучший способ сделать неуступчивых до крайности литовских дипломатов более сговорчивыми и признать, что худой мир лучше доброй ссоры.

Соответственно была выбрана и тактика. Устроить еще один Полоцкий поход Москва была не в состоянии, да и нужен ли он был, если основным принципом московской стратегии было стремление избежать ненужного риска, сопряженного с большими людскими, материальными и репутационными потерями. И если Москва не стремилась к новым завоеваниям в Литве, а хотела удержать уже взятое (Полоцк и Полоцкий повет), то напрашивался традиционный для московской стратегии ход – организация большого набега на неприятеля. Подобная экспедиция позволяла при меньших расходах нанести неприятелю не меньший ущерб – и материальный, и опять же репутационный, заодно и пополнив торока и кошели московских служилых людей.