Понимая себя: взгляд психотерапевта

Тревога и страх чрезвычайно похожи. По одному кадру, вырванному из контекста жизни, их трудно (если вообще можно) различить. Страх при приближении к вам на темной улице группы агрессивных молодцов все же отличается от того неуютного и смущающего чувства тревоги, которое вы можете испытывать среди незнакомых людей в новой для вас обстановке. Исследователи часто подчеркивают, что страх – это острое или ограниченное во времени состояние, тогда как тревога – состояние хроническое или очень длительное. Другие говорят, что у страха всегда есть точный адрес – страх высоты, или червяков, или смерти, или езды в метро (таких страхов, имеющих специальные названия, в словарях можно найти более 500), а тревога – страх без адресатов. Третьи обращают внимание на то, что страх связан с вопросом «чего?», а тревога – «за что? за кого?». Четвертые находят, что страх вызывается реальными жизненными событиями, а тревога держится на воображении. Если не доводить такие разграничения до полного абсурда, то придется признать, что все они так или иначе справедливы. Тревога питается пережитым опытом страха, а страх прилипает к тревоге. Страх всегда – здесь и сейчас, он замыкает меня в настоящем. Боящегося мышей вид этого мягкого, слабого и боящегося человека существа может вогнать в панику или уложить в обморок; и тут ни опыт человечества, ни собственные благополучно завершившиеся встречи с мышами, ни рациональные соображения, ни обещания безопасности в будущем ничего не меняют. Тревога всегда – проекция прошлого в будущее, пронизывающая меня сейчас и выталкивающая из настоящего; в этом смысле тревога похожа на постоянный страх возможного страха. Взгляд страха прикован к чему-то перед глазами, взгляд тревоги устремлен куда-то внутрь, где будущее видится как продолжение или повторение прошлого.

Вглядываясь в портрет тревоги, я не хочу судить в терминах «хорошо» или «плохо». Это было бы несправедливо, как несправедливы любые однозначные оценки. И смех простирается от заразительного до отталкивающего, от одобрительного до оскорбительного, от одухотворенного до низкого, а смех без причины и вовсе признак дурачины. Тревога ни хороша, ни плоха сама по себе. Ее первичная функция охранительна. Способность испытывать тревогу – свидетельство способности прогнозировать будущее и не оказываться в плену иллюзии безопасности, способности переживать свою жизнь в глубинной связи с другими людьми и миром в целом, способности переживать свой жизненный опыт, а не только эксплуатировать его и выбрасывать из памяти как отработанный шлак. И так же, как мы не хотим, чтобы наши дети и близкие были тревожны, мы не хотим и того, чтобы они не тревожились друг за друга, за своих детей и близких, за нашу жизнь. В конце концов просто опасно не иметь способности тревожиться. Я вспоминаю одного своего 10-летнего клиента, которому тревожное отношение к школе мешало учиться. По молодой самонадеянной глупости я назначил ему принимать по утрам одно лекарство. За следующие две недели он не получил никаких отметок, кроме громадного букета двоек. На приеме он сказал мне: «Раньше я уже с вечера начинал бояться завтрашней школы, а в школе просто трясся и ничего не соображал. А сейчас мне так хорошо и спокойно, что я могу не надрываться вообще». Для меня это было хорошим уроком.

Все, что здесь сказано, лишь штрихи, побуждающие к более ясному видению собственной тревоги, ее восприятию в контексте своей – без всяких преувеличений и натяжек – уникальной и несравнимой жизни. Потому что, не зная собственных тревог в лицо, не приняв их как факт и часть своей жизни, мы просто не можем совладать с ними. А когда они начинают мешать жизни, мы расстреливаем их лекарствами и рискуем остаться беззащитными. «Что же, доктор, не лечиться совсем? Вы против лекарств?» – это довольно частые вопросы. Да нет, совсем не против. Но разная сама по себе тревога еще и очень различается у разных людей. А одно лекарство для всех людей от всех «болезней» мне пока неизвестно.

<p id="bookmark25">Черная тень

Иногда она проходит мимо нас, накрывая других – далеких или близких нам людей. Иногда она касается нас краем. Иногда зависает надолго. А иногда столь густа, что становятся неразличимы границы жизни и смерти.