Понимая себя: взгляд психотерапевта

Итак, женское начало обеспечивает долговременную память вида, наследственность, качество потомства, а мужское – кратковременную память вида, изменчивость, количество потомства. Очевидно, что «разведка боем» связана с более высоким риском для жизни, и природа учитывает это. В самом начале беременности на 100 будущих девочек приходится 120–170 будущих мальчиков; рождается 103–107 мальчиков на 100 девочек; годам к 25–30 (если нет войн) соотношение выравнивается, а к 40 годам женщин уже больше, чем мужчин. Задаче сохранения соответствует и большая приспособляемость женского начала, в том числе и к социальным влияниям. Разумеется, до известного предела, что хорошо знакомо педагогам: девочки более податливы… пока в косточку персика не упрешься. Это и в политике видно: «железный канцлер» и «железная леди» – совершенно разные образы. В отношениях мужского и женского начал, развивающихся и складывающихся в настоящем, таким образом неизменно присутствуют прошлое и будущее. Без этого человечество застыло бы в своем развитии, как дождевой червь. И вот животворящий диалог происходит не только между представителями пола, но и внутри нас между мужским и женским началами. Сравните, например, стили общения с аудиторией Кашпировского и Чумака, одного и другого врача. Когда мне приходилось выбирать медсестру для работы в процедурном кабинете, я всегда предпочитал ту, о которой пациенты говорили, что «от ее рук легче» – даже если видел, что опыта у нее маловато. Научить легко, а вот женского начала сколько есть – столько есть: его ни убавишь, ни прибавишь. Стало быть, ни одна половинка не больше, не лучше другой. Речь идет о разных, но равноправных партнерах, не разделяемых барьерами конфликтов, но создающих энергетическое поле жизни. В поединке кто кого перекричит (перепищит, переорет) и голос сорвать недолго. Так, может быть, будем петь дуэтом?

Но как в нем, в дуэте этом, роли распределить, голоса выбрать? Женщина – хранительница? На цепь ее – ровно такой длины, чтобы на расстояние между кухней и детьми; на цепи и в церковь сводим? Тогда вместо дуэта получаем совместный ор «козла и кошки драной» под аккомпанемент бьющейся посуды и перепуганный рев детей. А что, в отсутствие жены жевать сырую гречку или сухарь сосать – украшение мужчины? Как тогда быть с тем фактом, что прославленные повара и творцы новых кулинарных рецептов, модельеры и парикмахеры так часто – мужчины? И если сводить все к тому, что мы делаем, то получим женщин, таскающих на себе шпалы и испытывающих удовлетворение от вида мужчины, стоящего в очереди за овощами. Получим руководящего (рукой водящего) обалдуя, расчерчивающего маршруты движения женщин с тачками.

Все можно довести до абсурда. Можно – мужскую твердость и несгибаемость. Можно – женскую податливость и приспособляемость. Можно – идею равноправия («Могу женщину плечом толкать, потому что она – такой же равноправный товарищ, как и я»). Но в культуре, столетиями ориентированной на мужские интересы, это неизбежно оборачивается дискриминацией женщины и насилием. Когда-то эта дискриминация была всепроникающей и открытой. Потом человечество вроде устыдилось – дискриминация стала скрытой. Советская власть в своем стремлении выковать нового человека изобрела взаимную дискриминацию мужчин и женщин, этакую недекларируемую войну за мир между полами. В разных странах это по-разному, но есть общие для большинства стран вещи, которые настораживают. Я бы сказал, что это ориентация на стандарты мужской культуры, то есть не на равноправие, а на одинаковость. Женщины с присущей им легкостью восприятия внешних влияний и образцов догоняют и перегоняют мужчин в следовании мужским стандартам. Менее гибкие мужчины не успевают (да и по логике вещей – не должны) приспосабливаться к этому и не могут бесконечно наращивать свою мужественность. Когда женщина, слезая с сигаретой в зубах с мотоцикла и обложив матерком подвернувшегося под руку прохожего, тоскует по «настоящему мужчине», я думаю – каким же он должен быть? – тут даже генерал Лебедь не кандидат, да и Шварценеггер в жизни может проиграть своим экранным героям. Мне – дикарю из страны медведей – американская женщина еще простит, если я пропущу ее вперед, открою перед ней дверь, уступлю ей место и даже без предварительного ее письменного согласия цветы подарю или комплимент скажу. А вот американец рискует нарваться! И если женщина под тяжестью пятипудового мешка радует меня как воплощение некрасовского портрета, то какого же дьявола я жалуюсь, что рафаэлевские мадонны мне что-то не попадаются или топ-модели с обложек ко мне не сбегаются?