Понимая себя: взгляд психотерапевта

Как реагируют на это родители? Один вариант – они поглощены собой и просто не замечают эти «мелочи»: симптоматика углубляется. Второй – проявления тревоги у ребенка расцениваются как «плохое поведение» или «дурные привычки»: «воспитание» или смесь воспитательных и лечебных мер воспринимаются ребенком как еще большее отдаление и наказание. Третий – родители обеспокоены, считают реакции ребенка болезнью и начинают лечить: их забота, возвращение тепла для ребенка становятся знаком того, что таким образом можно сцементировать разрушающиеся отношения и обеспечить комфорт. Порой же начинается необъявленное соревнование родителей – кто больше любит, и ребенок вдруг оказывается просто в раю. Больше внимания – меньше симптомов, меньше внимания – больше симптомов. В фазе завязки, когда решение о разводе еще не созрело, когда родители еще не сделали выбора и сомневаются, это часто приводит к попыткам «остановить колесо». И вот тут ребенок часто оказывается в роли заложника, болезнь которого просто необходима для сохранения семьи: выздоровеет – и проблема снова встанет в полный рост. В его болезни тогда неосознанно заинтересованы и он сам, и родители. Болезнь становится лекарством для всех. Так возникает и хронизируется множество психосоматических заболеваний, позволяющих поддерживать «худой мир». Для тех, кому в это трудно верится, один пример.

Ко мне на консультацию прислали 9-летнего мальчонку с диагнозом бронхиальная астма. Педиатр направил его на консультацию, видя, что почти двухлетнее лечение практически не дает результатов, а мальчик за это время «стал более нервным». В общем, так бывает, что не слишком тяжелая болезнь очень трудно поддается лечению. Роль больного, связанные с лечением запреты и ограничения (а при бронхиальной астме их немало) вполне могут невротизировать любого. Как пишут в плохих учебниках, «банальный случай». Но мальчик, с одной стороны, не находил в своем состоянии ничего необычного и при этом, с другой стороны, выглядел явно подавленным. Нет, он не «боялся доктора». Просто его эмоциональные реакции были похожи на когда-то многокрасочную и яркую, а теперь сильно выцветшую материю. Тихим голосом, почти не аккомпанируя мимикой своим словам, сложив руки на коленях, он говорил, что «у него все хорошо». Его мать, уже более года не работающая и посвятившая себя лечению сына, выглядела исполненной решимости добиться успеха. Меня, однако, насторожило, что, рассказывая о сыне с самого начала его жизни, она ни разу не упомянула об отце – как будто его никогда и не было. Оказалось, что он все-таки есть, и, когда мы с ним встретились, многое прояснилось. Года два назад им с женой стало ясно, что они «не подходят друг другу». Не было никаких конфликтов и скандалов, как он сказал: «Просто мы сидели вечером и говорили о жизни. И как-то незаметно пришли к этому». Что с этим делать, они не знали. Оба были привязаны к ребенку. Оба не имели никаких ясных планов на жизнь врозь. Решили «присмотреться». Пока они присматривались, мальчик простудился и на все время его болезни в семье воцарилась прежняя обстановка согласия. Когда он выздоровел, они еще несколько раз обсуждали положение. Но тут он опять заболел… Ко времени нашего разговора отец был уже твердо убежден, что надо расставаться, но: «Не могу же я бросить их теперь, когда жена не работает и сына волновать нельзя». Болезнь ребенка оказалась единственной нитью, связывающей семью.

Это болезни ведающего неведения. Никто мне ничего не говорит, но я-то вижу! Вижу и не понимаю! А то, что непонятно, пугает. И я тоже не могу ни спросить у них, ни сказать что-то. Не кажется ли вам, что в своем стремлении оберечь детей мы нередко оглупляем их, что ли, выдаем желательное для нас за действительное для них? На каком-то этапе, когда мы сами еще не очень понимаем, что происходит, такая фигура умолчания уместна и разумна: едва ли стоит делать ребенка советчиком там, где мы не в состоянии разобраться, и готовить его к тому, что то ли произойдет, то ли нет. Но дальше… Дальше ребенок вполне в состоянии понять нас, а мы в состоянии показать и сказать ему, что он не потеряет ни одного из нас. Это не значит, что он перестанет переживать в смысле «волноваться». Но это даст ему возможность пережить это событие, то есть пройти через него при поддержке с обеих сторон, совладать с ситуацией при минимально возможных потерях.

Без комментария