Пост_Тревога: книга-поддержка для тревожных людей

37. Быть поддерживающим: доступным для себя и окружающих, готовым помочь и поддержать.

38. Быть надежным: лояльным, приверженным, человеком, на которого можно положиться[171].

Ценности по Ш. Шварцу[172]

1. Власть (доминирование).

2. Достижение (личный успех).

3. Гедонизм (чувственное удовольствие и наслаждение).

4. Стимуляция (впечатления и новизна).

5. Самостоятельность.

6. Универсализм (понимание, терпимость и благополучие всех людей и природы).

7. Доброта (благополучие близких людей).

8. Традиция (культурные и религиозные обычаи).

9. Конформность (соответствие действий социальным ожиданиям и непричинение вреда другим).

10. Безопасность (стабильность).

<p>Послесловие</p>

Моя история отношений с тревогой

Лет пять назад я написала начало истории о своих отношениях с тревогой. Рассказывать личные истории – значит ставить себя в уязвимое положение. А для психологов это еще и неоднозначно с этической точки зрения. Но думаю, кому-то эта история может быть полезна. Поэтому я решила ею поделиться.

Началась она вот так.

Утром 19 марта я ехала на работу в чайный клуб. Я училась на втором курсе университета, получала специальность клинического психолога и подрабатывала ведущей китайской чайной церемонии. Не успел поезд метро проехать и одну станцию, как раздался громкий хлопок, машинист резко затормозил, и все покрылось облаком какой-то серой пыли. Поезд стоял в тоннеле, и сверху что-то ухало: «Бум. Бум. Бум». «Хулиганы петарды взрывают», – сказал кто-то. Вызвали по тревожной кнопке машиниста. Тот с абсолютно бледным лицом прошел по составу и открыл двери между вагонами. Мы с моим спутником переместились в другой вагон, ближе к голове состава, потому что откуда-то сверху продолжало ухать и хотелось от этого уханья поскорее убежать. Было очень страшно, хотя прямо каких-то ужасов вокруг не происходило. Все вели себя относительно спокойно, никого не убило. Но было непонятно, что случилось и что произойдет дальше. Я подумала: «Ну все, так и умрем сейчас – тоннель обвалится». Потом с контактного рельса сняли напряжение, и нас эвакуировали. Я шла по тоннелю до следующей станции – наверное, единственный раз в жизни ходила по тоннелю метро пешком. Когда выбралась на поверхность, подумала: «Ну все, больше в метро ни ногой».

Это была авария 2006 года на перегоне «Войковская» – «Сокол». При установке рекламного щита рабочие пробили тоннель. В одну сваю поезд врезался, другая пробила третий вагон. Уханье, которое мы слышали внизу, и было гулом забиваемых сверху свай.

На работу я в тот день не попала – вернулась домой и стала возбужденно рассказывать всем, кто попадался мне под руку, о том, что произошло. Следующую неделю я плохо спала и вздрагивала от громких звуков и шума машин. Мне казалось, что машины – это пикирующие бомбардировщики и что мне на голову сейчас точно что-то обрушится. После травматической ситуации это типичная реакция повышенной чувствительности.

В метро я заходить перестала. Можете представить, во что превращается жизнь, если ты живешь в Москве и передвигаешься по городу только на наземном транспорте. «Яндекс Транспорта» еще не было, и я пользовалась бумажным справочником «Наземный транспорт Москвы». Лифты тоже стали пугать. И самолеты. Я ходила пешком и ездила на автобусах. Это называется «генерализация тревоги» – ее «расползание»: я стала избегать метро, поэтому тревога распространялась на смежные области.

Из-за этого всего я, естественно, стала меньше ездить, и присоединились симптомы депрессии. Довольно типичная история – депрессия и тревога часто ходят рука об руку.

У меня развилось если не посттравматическое расстройство в полном цвете, то как минимум посттравматическая симптоматика и агорафобия. Почему не полномасштабное ПТСР? Потому что не было симптомов вторжения – ни флешбэков, ни кошмаров. Но мы помним, что травматическая ситуация не равно ПТСР. После травматической ситуации может ничего не развиться, может начаться депрессия, может ОКР (если есть соответствующий диатез). ПТСР – только один из вариантов. Причем оно бывает неполное – каких-то критериев может не хватать, как это было у меня, – тогда это субклиническая форма.

Но понимание диагноза важно для терапии, а меня лечили как от панического расстройства, не адресуя травматическую ситуацию.

Через три-четыре месяца после аварии я поняла, что лучше не становится, и решила пойти к психологу. В состоянии я тогда была не очень устойчивом и обратилась к знакомой мне ранее психологине, которая практиковала в русле православной психологии. Вообще человек после травмы или в моменты обострений может не очень хорошо ориентироваться и быть чересчур восприимчивым, поэтому помочь ему в такой период найти хорошего специалиста и сделать предварительную работу по оценке этого специалиста бывает полезно.