Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Важным же мне представляется такой вопрос: в какой степени ход моей мысли, как он обнаруживается в самом раннем моем философском тексте, а именно в «Философских фрагментах»[197], предшествовавших «Метафизическому дневнику», да и в нем самом, может рассматриваться подобным ходу мысли Кьеркегора? По правде говоря, я лично не могу ответить на такой вопрос, но, по крайней мере, в моем сообщении я хотел бы уточнить, каков был, как мне это представляется, ход моей мысли в то время.

Пытаясь вспомнить столь отдаленную эпоху – с тех пор минуло более чем полвека, – когда моя мысль стремилась оформиться ценой бесчисленных движений на ощупь, я считаю вправе сказать, что тогда я отправлялся в разведку на территории, казавшейся мне почти девственной. Я продвигался вперед подобно разведчику, неуверенному в каждом своем шаге. Кроме того, требовалось, чтобы я был все время на страже. Но что это означает? Это означает, что мое тогдашнее мышление меня не удовлетворяло, что оно даже пробуждало во мне протест, искавший себе проявления и подстегивавший мой поиск.

Критический идеализм, в те годы столь достойным образом представляемый в Сорбонне Леоном Брюнсвиком[198], утверждавшим, что термин «истина» имеет свой смысл только там, где действует процедура верификации, определяемая строго фиксированными критериями, как мне казалось, оставлял в стороне огромную область, к которой подобная практика проверки не могла быть применена и которая, тем не менее, зависела от мышления, будучи связанной с ним. Иными словами, мне казалось невозможным просто оставить эту область, предоставив ее всецело миру эмоций, замкнутому на себе самом.

Разумеется, мое самое глубокое восхищение вызывал Анри Бергсон, лекции которого в течение двух лет я мог слушать в Коллеж де Франс. Однако его «Творческая эволюция» по многим причинам разочаровала меня, особенно потому, что, как мне казалось, она давала произвольным образом упрощенную интерпретацию истории философии. Кроме того, мой протест вызвал и слишком редукционистский подход Бергсона к истолкованию понимания (l’intelligence).

Следует отметить, что в те годы на меня оказало воздействие мое занятие послекантовскими философами, в особенности Шеллингом, и, возможно, еще сильнее повлияли на меня англо-саксонские идеалисты. Я прежде всего хочу отметить в этой связи, причем почти исключительно, Брэдли[199] и Бозанкета[200], которым затем на смену пришли Хокинг[201] и Ройс[202]. Рассуждая логически, я должен бы был познакомиться с Ройсом сначала, но реальная хронология была именно той, о которой я только что сказал. В записях, которые я вел между 1910 и 1914 г. – кстати, наиболее важные из них два года тому назад были опубликованы[203], – прослеживается все более и более ясное недоверие по отношению к понятию единства и к тем иллюзиям, связанным с ним, когда в центр философского умозрения стремятся поставить всевключающую (all-inclusive), то есть всеохватную реальность, как это имеет место в случае, например, абсолюта у Брэдли. Я тогда пытался показать, что, когда стремятся соотнести конечное, или несовершенное, с абсолютной системой, то наталкиваются на апории: несовершенное как таковое, говорил я, должно существовать в абсолютном, в противном случае оно является внешним по отношению к нему и тогда абсолютное есть не что иное, как чистое понятие, исключительно идеальная конструкция. Но, с другой стороны, несовершенное как таковое не может существовать в абсолютном, в противном случае, абсолютное есть не что иное, как связь элементов, сохраняющих свою обособленность и не могущих поэтому конституировать подлинную систему. «Эти два требования обнаруживают свою противоречивость и не могут быть удовлетворены одновременно. Абсолютное знание не может быть сразу и тотальной всеохватностью и постижимой системой, оно не может быть сразу экстенсивно и интенсивно абсолютным, и, с другой стороны, оно есть ничто, если оно не есть и то, и другое» (Философские фрагменты, с. 34).