Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Однако трудный и даже в некотором смысле недоступный решению вопрос состоит в том, чтобы узнать, где я сам был, когда писал эту сцену. Имеет ли смысл говорить, что я был или на стороне Оливье, или на стороне Жерара? Скорее, я думаю, альтернатива «или – или» должна быть здесь отвергнута, и именно это представляется мне самым важным во всем этом сюжете. Как это часто бывало в моем творчестве, данный диалог отвечает ситуации человеческого существа, некоторым образом предвосхищающей то, чем это существо призвано стать или что оно должно мыслить. Но если предвосхищение и превосходит или преодолевает оппозицию, содержащуюся в указанной альтернативе, то нельзя со всей точностью сказать, что оно ее упраздняет в смысле гегелевского понятия Aufhebung[210]. И это поистине согласуется с состоянием поиска, органически мне присущим, и вот в этом плане, представляется мне, действительно имеется аналогия между автором «Философских крох» и мной.

Но встает другой вопрос, который нельзя здесь не затронуть, хотя я и не считаю, что могу дать на него совершенно категорический ответ. Этот вопрос касается роли драматического способа самовыражения в моем мышлении и, соответственно, роли непрямого характера сообщения у Кьеркегора, то есть той роли, которую у него выполняют псевдоним и различные вымышленные посредники. Страстная любовь к театру, вкус к нему, обнаруживаемый в «Дневнике» Кьеркегора, позволяет мне считать, что здесь действительно есть определенное сходство. Но я замечаю и существенное различие: псевдоним у Кьеркегора, в конце концов, это рупор его самого, в то время как у меня постоянной заботой было, напротив, избегать наделять моих персонажей такого рода ролью. Конечно, особенно в «Жажде» и «Эмиссаре», я мог бы указать на те места, где тот или иной персонаж в данный момент выражает глубоко мне присущую мысль, но, надо при этом добавить, это были своего рода вспышки вдруг открывшего мне света, внезапные озарения. Все при этом происходило так, как если бы кто-то другой – я настаиваю на слове «другой» – внезапно, одним молниеносным жестом, сорвал завесы, загораживающие для меня эту вдруг открывшуюся мне мысль. Таким образом, в подобных особых и, впрочем, относительно немногочисленных случаях персонаж исполняет функцию открывателя, а вовсе не рупора автора.

Но все это стало для меня возможным лишь начиная с того момента, когда я перешел к такому драматургическому творчеству, когда сам драматург должен неким образом освободить себя от себя самого, дав в себе место для существ, отличных от него. Сами слова, которые я только что использовал, сближают подобную установку с кенозисом[211] богословов, что всегда осознавалось мной, начиная с тех пор, как я стал раздумывать над своей ситуацией.

Сегодня мне совершенно ясно – правда, эта очевидность открылась мне очень поздно, – что хотя мое драматическое творчество и может в какой-то степени рассматриваться как отличное от моего философского поиска как такового, однако именно в нем этот поиск сложился в качестве действительно экзистенциального – я здесь не говорю «экзистенциалистского», причем такое различение в данном случае очень существенно. Вот что я хочу сказать: подчеркивать важную роль интерсубъективности, как я это всегда делал, означает во что бы то ни стало сохранять подлинность «Ты» как противоположности любому объективирующему представлению. Но, с другой стороны, как только начинают говорить о «Ты», рискуют превратить его в объект и тем самым вступить в противоречие с самим собой. Я даже скажу, что именно это противоречие ставит под угрозу экзистенциализм как таковой. И предлагаемое мною решение указанной трудности состоит в том, чтобы не говорить вовсе о «Ты», но дать слово самому «Ты» и тем самым организовать то, что я бы назвал экзистенциальным пространством, в котором субъекты как бы напряжены своим отношением к другому. Следовало бы спросить, а не содержит ли театр такого рода в качестве своей движущей силы тот парадокс, который Жан Валь столь замечательным образом раскрыл в своих «Кьеркегоровских этюдах»[212]; я имею в виду связь, соединяющую в самом существовании субъективность, доведенную до всей своей остроты, и объективность, утверждаемую за пределами той объективности, которую знает наука. Впрочем, я рискую сделать это замечание скорее лишь для того, чтобы указать на такую возможность, так как, по правде говоря, я не уверен, что при этом не перехожу заметным образом пределов допустимой исторической интерпретации.