Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Напротив, мне представляется совершенно невозможным отрицать, что, выражаясь самым общим образом, соотношение между театром и философией, подобное тому, что характеризует мое творчество, мыслимо лишь в перспективе, представленной именем Кьеркегора или, строго говоря, Ницше. Немыслимо, чтобы философ классического стиля был бы еще и драматическим автором, но если бы все-таки он был им, то в этом случае между двумя полюсами его деятельности имелась бы исключительно внешняя связь, но ни в коем случае не взаимопроникновение одного и другого или сплавление их в некое единство, о чем я говорил.

И в этом именно смысле и вопреки тому, что я сказал в самом начале моего сообщения, я считаю, что я обязан Кьеркегору очень многим. Конечно, можно, и не без оснований, сказать, что и до него были экзистенциальные мыслители, будь то Августин или Паскаль. Но никто не может отрицать того, что именно он наиболее ярко воплощает в себе то, что я назвал бы драматической структурой человеческого опыта. И как в этой связи не напомнить о том, что именно он неоспоримым образом является предшественником Мигеля де Унамуно?[213] Я не раз подчеркивал, что когда говорят об экзистенциальных мыслителях, то нередко неоправданно умалчивают об этом великом испанском писателе. Как заметил Хулиан Мариас[214], между мною и им существует тесная связь, особенно в том, каким образом мысль обретает форму драмы, причем под этим я понимаю вовсе не то, как мысль внешним образом использует драматическую форму, но то, что она сама изнутри структурируется драматически, что совершенно отлично от этого.

Впрочем, возможно, что наличие напряженных отношений в семье, все более и более интериоризируемых, от которых я страдал в годы моего формирования и на чем я не считал здесь необходимым останавливаться, позволяет сопоставить их с той скрытой драмой, которую мы различаем в самих корнях кьеркегоровской мысли, рассматривая ее в ее генезисе. И возможно, в конце концов, именно поэтому, несмотря на все сделанные выше оговорки, я вправе считать, что принадлежу к той же самой духовной семье, что и автор «Философских крох».

Философское завещание[215](Вена, сентябрь 1968 г.)

Слово «завещание» нельзя здесь принимать совершенно буквально. На самом деле речь идет вот о чем: когда в прошлом году меня пригласили принять участие в работе Международного конгресса по философии в Вене, я решил, что мне предоставлена возможность своего рода философской исповеди, нацеленной на выявление, в максимально возможной степени, самого важного в том, что я мог бы назвать моим интеллектуальным путем, формулируя при этом мои главные и наиболее устойчивые убеждения, которые, впрочем, я уже имел случай совсем недавно высказать перед студентами в Праге.

Мне не дано знать, сколько времени мне остается жить, но я думаю, что то, что я должен был сказать, я сказал, и то, что будет к тому добавлено, будет не более, чем постскриптумом, не столь уж и важным.

К сказанному добавлю, что в силу своеобразного порядка, принятого Секретариатом конгресса, мое выступление, произнесенное мною в виде спонтанной речи по-немецки и заметным образом отличающееся от текста, который следует ниже, было сделано уже вне рамок собственно конгресса, после отъезда его участников, как это было также и в случае Эрнста Блоха[216], и поэтому оно не включено в труды конгресса.

То, что я решаюсь сообщить вам сегодня, не доклад в обычном и принятом в университетских кругах смысле этого слова, а также, тем более, и не академического жанра лекция. Скорее это размышление о смысле всего моего творчества, которое я хотел бы развить прежде всего перед вами, но также и перед самим собой. Это, возможно, мои последние слова, которые мне дано произнести за пределами моей страны. И то, что я волею судеб произношу их в Вене, представляется мне в высшей степени значимым. Действительно, когда я в первый раз приехал в Вену, это было в 1934 г., то испытал на себе ее особую притягательность, причина которой долгое время оставалась для меня тайной. И теперь я могу яснее представить себе, почему Вена очаровала меня. Дело в том, что Вена – существенным образом город встреч и, возможно, в этом скрытая причина того, что она столь длительное время была столицей музыки. А я сам тоже ведь существо, живущее встречами, встречами много раз пережитыми, но столь же и передуманными, понятыми и прочувствованными. Таков я в силу своего происхождения, но еще более – по своему призванию.