Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Этот аспект моей мысли всегда недооценивался или, по крайней мере, всегда оставалась опасность пренебрежения им теми, кто делал слишком сильный акцент на ее экзистенциальном характере. Я хочу еще раз обратить внимание: речь идет об экзистенциальном характере моей мысли, но вовсе не об экзистенциалистском. Этим последним словом я никогда по своей инициативе не пользовался. Я готов даже прямо сказать, что не уверен в свободе от противоречия самого термина «экзистенциализм», поскольку он внушает мысль о систематизации того, что в столь малой степени систематизируемо. Я говорю, конечно, о существовании (l’existence).

Да, вероятно, более, чем другие мои современники, я был экзистенциальным мыслителем, я с этим согласен. Но я им был уже в моих драматических произведениях. Я поясню, что нужно понимать под выражением «экзистенциальный мыслитель». Когда, начиная с первой части «Метафизического дневника» и статьи «Экзистенция и объективность» (1925), я ввел различение экзистенции (существования) и объективности, от которого никогда после не отказывался, то я, прежде всего, хотел подчеркнуть, что традиционная оппозиция субъекта и объекта остается неким образом по ту сторону отношения, связывающего меня с другим, поскольку другой действительно является существующим, признаваемым в качестве такового, или же, если выразиться другими словами, признаваемым как присутствие. И еще более удивительно то, что я не исчерпываю мое сознание моей собственной реальности, когда с помощью интроспекции объективирую ее. Недостаточность философского языка такова, что он, по- видимому, терпит поражение, высказывая подобные предложения. Лишь a posteriori в свете различения между экзистенцией и объективностью порыв к драматургическому творчеству, присущий мне с самого детства, стал для меня вполне понятным. Признать другого в качестве существующего in concreto означало в достаточной степени забыть самого себя с тем, чтобы дать ему слово. Но будем осторожны: речь вовсе не шла о простом обращении к фикции другого, что имеет место в философском диалоге, который, как правило, разыгрывается между исключительно рациональными существами. Напротив, речь шла о том, чтобы максимально развернуть то, что я должен назвать моей волей к интерсубъективности. Однако парадоксальная трудность подобного предприятия в том, чтобы всегда быть на страже, остерегаясь срыва этой воли в простую фабрикацию персонажей. Между фабрикацией и творчеством нет общего знаменателя, и поэтому вопрос, пронизывающий все мое творчество, и состоит в раскрытии возможности самого творчества. И более чем сомнительно, что лишь один-единственный вариант ответа на этот вопрос следует принимать во внимание. Действительно, при размышлении становится ясным, что если бы на подобный вопрос был лишь один ответ, доступный полной экспликации, то тем самым творчество превратилось бы в род техники, в своего рода предписаниями описанное уменье. Однако и техника, и умение сами предполагают творчество, которое к ним несводимо.

Я все более и более ясно видел – и в этом состоит один из инвариантов моей мысли, – что, с одной стороны, нет творчества без восприимчивости, а с другой, что еще более существенно, смешивая восприимчивость и пассивность, совершают фатальную ошибку. Допускать такое смешение значит недооценивать активности принятия, которая со всей ясностью обнаруживается в человеческом опыте, но, как я в том убеждаюсь, находит свой аналог везде, где имеется жизнь.

Именно в зависимости от способности к принятию может быть понята открытость по отношению к другому (disponibilité), о которой я столько говорил и которая всегда мне представлялась фундаментальным свойством любого живого ума. Открытость к другому противостоит самозамыканию существа на самом себе, и не только на том, что это существо имеет, чем оно обладает в качестве вещей, но также и на его идеях и на том, в чем им фиксируется его самоидентификация, которую он отказывается ставить под вопрос. Вот именно здесь, в таком контексте, и берет свое начало критика обладания, или «имения» (l’avoir), которой я считал нужным его подвергнуть, возможно, не без чрезмерности подчеркивая при этом различие, само по себе необходимое и существенное, между иметь и быть, между тем, что имеют, и тем, что суть.