Призраки прошлого. Структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы

Для Мэри, пациентки с НДР, принимать пищу в присутствии других людей было мучительным и пугающим переживанием, поэтому она предпочитала есть в одиночестве. Если же она вдруг оказывалась в компании в каком-нибудь кафе, то она избегала общего разговора, полностью сосредоточившись на еде. Обычно она съедала все очень быстро и находила предлог пораньше уйти из-за стола. У нее сформировалась жесткая и глубинная связь между принятием пищи в социальном контексте и защитным поведением, потому что в детстве семейные обеды проходили в атмосфере ругани, высмеивания и издевательств. В ее семье никогда не было открытых душевных бесед, совместных обсуждений серьезных проблем, общего смеха (системы социального взаимодействия, исследования, игры), поэтому Мэри не научилась интегрировать эти поведенческие системы и системы, связанные с питанием. Защита была адаптивным действием, когда в детстве Мэри находилась за одним столом с членами своей семьи, однако, когда она стала взрослой, это стало серьезно мешать ее общению с друзьями.

Наши ментальные и поведенческие действия должны быть связаны с осознанием себя (то есть нашим чувством Я). Развитие этого чувства главным образом зависит от формирования способности воспринимать то, что происходит внутри и вне нашего тела в конкретный момент и в данной ситуации (Damasio, 1999). При этом уже центральный синтез (то есть того, что происходит сейчас) требует участия нашей личной истории и генетического наследия, а также и нашей идентичности, сложившегося к тому моменту чувства Я (Fuster, 2003). Центральный синтез не обходится без некоторого синтеза прошлого, по крайней мере, того, который необходим для формирования воспоминаний имплицитной памяти (Edelman & Tononi, 2000).

Главной проблемой жертв травмы является то, что чувство Я диссоциативных частей ограничено слишком узкими и жесткими рамками, поскольку оно формируется на основании опыта, который не выходит за границы активности определенных систем действий, при этом существенная доля личной истории остается вне данной части, так как связана с активностью других систем и, следовательно, с другими диссоциативными частями. Если человеку, страдающему от последствий травмы, не удается удовлетворительным образом связать свои действия и чувство Я, то результатом этого будут симптомы деперсонализации. Например, когда Эли прикасалась к своему животу или гениталиям, у нее было чувство, что они принадлежат телу другого человека. Она знала, что это части ее тела, но она не чувствовала этого.

Итак, если диссоциативные части воспринимают чувства, мысли воспоминания, желания, действия и чувство Я других частей, но не считают их своими, то речь идет о недостаточном связывании. То же самое верно и в отношении частей, которые не могут синтезировать важные внешние стимулы. Например, некая часть личности, наблюдая, как терапевт меняет позу в кресле, может воспринять это как знак отвержения и неодобрения, при этом она игнорирует другие знаки, свидетельствующие о том, что терапевт сохраняет контакт и по-прежнему эмпатичен.

Дифференциация. Для того чтобы центральный синтез служил решению задач адаптации, недостаточно одного только связывания элементов, присутствующих в данный момент времени и в данном контексте, необходимо также обладать способностью отличать то, что мы делаем в действительности, от того, что мы воспринимаем. Важно знать, что наши восприятия, чувства, мысли и движения, хотя и связаны друг с другом, тем не менее это не одно и то же. Например, мы должны отличать собственное тело от объектов вне нас («Стул не являются частью меня», «Вы отличны от меня»). Это относится с самому базисному уровню тенденций к действию (см. главу 9).