Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

В последнее время личные истории стали важным средством антропологического исследования, так как отражают и позволяют задокументировать не только исторические события, но и частную жизнь с гендерной точки зрения. Это важнейший шаг на пути к признанию того, что женщины по-своему переживают определенные исторические обстоятельства, что они участвуют в историческом процессе и преследуют в нем собственные интересы. Однако использование личных нарративов влечет за собой новые проблемы. Например, во многих работах, посвященных гендерно дифференцированным личным нарративам, рассказы и свидетельства рассматриваются как отражение «реального» опыта женщин и коренных народов (например, [Behar 1993]). Историк Дж. Скотт предостерегает от подобной точки зрения. Она утверждает, что жизненный опыт человека никогда не является безоговорочной данностью: как правило, он опосредован и сформирован уже существующими социальными структурами [Scott 1992]. Рассуждая в том же ключе, антрополог Дж. Крукшенк показала, что личные истории сами по себе не служат прямым путем к пониманию жизни, традиций, планов и мыслей тех, кто их рассказывает. Она рекомендует обращать внимание на конкретные культурные рамки, в которых протекает жизнь рассказчика [Cruikshank et al. 1990]. На севере Камчатки эти рамки во многом обусловлены мобильностью и повседневными действиями; личные истории прочно вплетены в эти рамки.

Подрывной потенциал женских рассказов, которые я намереваюсь здесь привести, состоит в том, что они нарушают ровное течение однородных репрезентаций[23]. Когда женщины только начали рассказывать мне о своей жизни, я предполагала, что смогу использовать официальные, государственные версии истории как основу, на которой будут строиться ее устные варианты. Я думала, что рассказы женщин, фокусирующие внимание на их личных интерпретациях истории и перемен в регионе, дополнят и расширят рамки официальных представлений. Многое из того, что мне рассказывали, действительно давало новые точки отсчета, позволявшие рассмотреть официальные нарративы как искажение истории в понимании тундры. Однако рассказы женщин представляли собой нечто гораздо большее, чем опровержения и критика. Рассказывая о своей жизни, женщины давали собственные интерпретации истории, в центре которой стояли вопросы космологии, воспитания детей, участия в политике, а также сплетни и любовные похождения. Рассказы, которые я привожу в следующих разделах, в чем-то пересекаются, а в чем-то расходятся. Обусловленные личными устремлениями, пристрастиями и представлениями, рассказы женщин вступают в противоречие как друг с другом, так и с государственным нарративом.

Внимание к рассказам влечет за собой внимание к конкретным обстоятельствам, в которых они рассказывались. Ни одна из знакомых мне корякских женщин не выделяла специального времени, чтобы поведать о событиях, обстоятельствах и условиях, сформировавших их миропонимание. Во время своих рассказов о том, что они считали важным, женщины продолжали обрабатывать шкуры, собирать ягоды или надевать внукам подгузники. Рассказы были неотъемлемой частью повседневной жизни; они не прерывали повседневную жизнь, а формировали ее. Иногда рассказы ходили по кругу, по мере того как женщины общались между собой и знакомили друг друга со мной. Поскольку все женщины были опытными путешественницами, каждая история рассказывалась мне по частям, в разных местах, при разных обстоятельствах, в разное время. В духе этих путешествий я представляю рассказы как серии фрагментов; окончание каждого из них отмечает остановку в пути. При составлении и редактировании я старалась максимально сохранить стиль и особенности их изложения.

Рассказы жителей севера Камчатки были сопряжены с некоторыми проблемами. Многие знакомые мне коряки имели негативный опыт общения с переписчиками населения и государственными чиновниками. Так что я ничего не записывала на пленку, просто задним числом фиксировала рассказы на бумаге по памяти или на основе сделанных заметок. Иногда, независимо от обстоятельств и обстановки, женщины начинали рассказ с даты своего рождения. Поначалу это казалось мне неуместным, но постепенно я осознала, насколько важно указание времени в виде дня, месяца и года. Именно с этого в широких рамках европейского времени – а они, несомненно, беседовали с европейским антропологом – начинается личная история человека.

Нина Ивановна Уварова

Нина Ивановна была одной из первых женщин-старейшин, с которыми я познакомилась на северо-восточном побережье. Она жила с двумя дочерьми и сыном в маленькой двухкомнатной квартире в Оссоре. Как и многие старики, она чувствовала себя одинокой и оторванной от жизни. «Внуки ко мне не приезжают, – объяснила она. – А здесь мне не с кем поговорить». Иногда Нина Ивановна звонила Бабушке в Тымлат. Они часами разговаривали по телефону, каждая на своем диалекте. Нина Ивановна говорила, что от этого ей становится легче.