Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Когда я познакомилась с Лидией, она жила в ветхом доме на окраине поселка. Вместе с двумя дочерьми-подростками и шестилетним сыном она обитала в обшарпанной однокомнатной квартире. Ее скрипучая кровать с плоскими, пахнущими плесенью подушками стояла в комнате у стены, ее младшая дочь и сын ютились в чулане, примыкавшем к узкому коридору. Старшая дочь постоянно жаловалась, что по ночам вокруг надувного матраса, на котором она спит, гуляют сквозняки; никакой теплоизоляции в квартире не было. Со стен сыпалась штукатурка, обнажая уродливый каркас блочного дома. В углу у входа стыдливо пряталось грязное ведро, служившее туалетом. Воду для питья, кухонных нужд и умывания качали из уличной колонки на другой стороне грунтовой дороги.

Решения

Лидия погрязла в нищете и тоске. Но когда-то, по ее словам, у нее была «возможность жить по-другому». В школе-интернате одна из учительниц заметила недюжинные способности девочки и предложила ей поступить в Лесной институт в Новосибирске. Не сомневаясь, что Лидия поступит, учительница отправилась к ее родителям, чтобы обсудить этот вопрос. Они не хотели отпускать Лидию, но знали, что своим авторитетом удержать ее не смогут. Лидия уехала.

Лидия оказалась в Новосибирске, когда ей не было еще и семнадцати. Ее не в первый раз разлучали с братом и сестрами, родителями и друзьями. По неизвестным ей причинам она с братом и сестрами учились в разных школах-интернатах. Лидия вспоминала долгие ночи, когда, лежа без сна, она думала в основном о младшем брате, с которым была очень близка, и мечтала о двух коротких месяцах каникул, когда можно будет побыть с семьей. Она помнила свое одиночество и тоску по родителям, брату и сестрам.

В новосибирском институте ей было не так одиноко: она любила учиться и легко находила друзей. Ей нравился город и его оживленность, но в конце концов она решила бросить учебу. Четыре года обучения означали четыре года разлуки с семьей. А главное, она не могла представить себе, как будет работать лесотехником: ведь жить пришлось бы вдали от дома. На севере Камчатки нет лесов – есть только тундра, пустоши, болота и толщи воды, покрывающие почву. Дома для нее не нашлось бы работы. Поэтому она решила отказаться от профессии лесотехника и вернуться домой.

Сегодня Лидия часто сожалеет о своем решении. Она уверена, что ей и ее семье жилось бы гораздо лучше, если бы она получила образование. В Новосибирске, объяснила она, у нее было бы больше шансов найти хорошо оплачиваемую работу. Почему? Хотя бы потому, что студентов в институте учили английскому языку. В современной России, с ее ориентированной на потребителя рыночной экономикой, предпринимательством и приватизацией государственной собственности, с нестабильностью переходного периода, владение английским стало весьма востребованным. Но Лидия объяснила:

Тогда [в середине 1970-х] я вообще не понимала, зачем тратить на это время. Тогда это было никому не нужно. Теперь-то я жалею, что учила английский кое-как и не относилась к занятиям серьезнее. Но в то время какой был в этом смысл? Кто мог предвидеть будущее? Кто мог знать, что случится с Россией и с нами?

Каким образом навязанные государством гендерные конструкты позволили Лидии переехать в Новосибирск? Тут речь не только об этнографической значимости, но и о необратимости принимаемых решений. Каждое решение влияет на будущее.

Открывшиеся перед Лидией возможности отчасти можно рассматривать в свете гендерных моделей советского государства и правительственных программ. В середине 1970-х годов, когда Лидия жила в Новосибирске, активное участие женщин в производстве и общественно полезном труде всячески поощрялось властями. Государственный идеал «советской женщины» – представление о том, что женщины ничем не отличаются от мужчин и должны быть равны им в экономических и социальных отношениях, – был глубоко интегрирован в гендерную ткань советской повседневной жизни. Рожденная революцией и Гражданской войной, «советская женщина» стала главным общегосударственным идеалом для всех трудящихся женщин [Clements 1985: 220]. Идеал «советской женщины», работающей на предприятиях, вспахивающей необъятные поля или храбро сражающейся на войне, был неотъемлемой и формообразующей частью гендерной структуры советской жизни. История «советской женщины» преподносилась как летопись выдающихся достижений, в которой почести завоевывались героическим трудом («Герой Советского Союза», «Герой Социалистического Труда» и прочие героини пятилеток)[29], а также скромностью, мужеством, дерзанием и целеустремленностью [Там же; Bridger et al. 1996].