Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Все эти разговоры вокруг любовной связи Лидии дают повод задуматься о региональной модели власти и смыслов: если корякская женщина заводит любовника другой национальности, ее считают сексуально распущенной и неразборчивой в связях. Этот подход в российских условиях во многом соответствует общепринятым представлениям об экономически маргинализированных женщинах, а на международном уровне способствует созданию такого мира, в котором жители Запада (или другие привилегированные группы и отдельные лица) не удивляются и даже считают естественным, что социально бесправные женщины, в том числе корякские женщины на севере России, становятся чьими-то личными сексуальными рабынями. Именно к этому набору трюизмов, касающихся «таких женщин», и относится замечание писателя, упомянутое в начале этой главы. Однако, чтобы говорить о специфических с точки зрения культуры и дифференцированных с точки зрения власти границах, в которых формируются привычные представления о корякских женщинах, я обращусь к взаимосвязанным дискурсам «примитивности» и фемининности на северо-восточном побережье Камчатки. В следующем разделе тон моего анализа изменится, так как я буду говорить о политических и этнических контурах доминирования и гендерной дифференциации в регионе.

Социальная иерархия и дикая пустошь

На северо-восточном побережье Камчатки общие представления о культурных различиях и социальной иерархии оформляются в корякско-русском диалоге путем противопоставления цивилизованного мира «дикому». Хотя большинство коряков, живущих в Оссоре, редко бывает в тундре (за исключением лета и осени, когда все – и русские, и коряки – собирают ягоды или грибы), в русском воображении тундра ассоциируется с невежеством и необузданностью. Многие знакомые русские часто предостерегали меня от поездок по тундре: якобы там на меня могут напасть дикие звери. Мои заверения, что в этом районе особо агрессивные животные не водятся[33], зачастую вызывали недоверие или заставляли улыбаться моей наивности. Советы, которые я получала, обычно сопровождались объяснениями, что коряки «все еще спят на шкурах», «едят сырое мясо» и «тухлые рыбьи головы» (блюдо «кислые головки»). Именно тогда я начала задумываться о замечаниях и объяснениях, призванных отвадить меня от путешествий по тундре, в контексте культурной дифференциации и установления границ. Шкуры, сырое мясо и гниение – если смотреть на тундру извне, то отношения «белых» и коряков на северо-восточном побережье действительно пронизаны образами необузданной природы.

Хотя корякам бывает трудно отмахнуться от нелестных характеристик, которые дают им живущие по соседству русские и украинцы, они не оставляют без внимания формулировки, в которые эти характеристики облекаются. Услышав, что их ассоциируют с дикой природой, коряки за словом в карман не лезут. Опровергая подобные обвинения, они стараются вывернуть их наизнанку: стратегия состоит в том, чтобы риторику примитивности обратить в риторику знания. Знакомые мне коряки не раз высмеивали русских, которые «не знают, как одеваться в тундре», и поэтому постоянно мерзнут, русских женщин, «которые идут в тундру на высоких каблуках» и потому «не могут ходить, а только опасно спотыкаются» и которые визжат, когда слышат рассказы о «диких зверях», например медведях. Коряки также подчеркивают, что тундра как жизненное пространство требует таких форм знания, которые в контексте социального взаимодействия коряков с «белыми» могут цениться как экспертные.