Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Культурная предвзятость, заметная, когда местные «белые» говорят о коряках как о людях неотесанных, примитивных и диких, представляет собой лишь один компонент дискурса культурных взаимоотношений на северо-восточном побережье Камчатки. Второе измерение возникает, когда измышления о разнузданности и некультурности коряков сочетается с обесцениванием женщин: тогда возникает портрет корякской женщины как расово деформированного создания или же как легкой добычи для мужчин, жаждущих сексуальных утех. Я была потрясена, впервые услышав подобные речи от русского биолога, который изъездил полуостров вдоль и поперек, чтобы написать книгу о жизни тамошних птиц. Буквально в первые минуты нашего знакомства он без долгих предисловий спросил, согласна ли я с тем, что корякские женщины «физически непривлекательны». «У них головы втянуты в плечи, – объяснил он, – а оттопыренные губы явно указывают на принадлежность к другой расе». Был еще один примечательный случай, указавший на то, что в лицемерных рассуждениях о культурных различиях и гендере корякские женщины фигурируют как добровольные сексуальные служанки. Два репортера местной газеты пригласили меня и еще одного этнографа дать интервью о нашей работе на севере Камчатки. Под конец интервью один из репортеров счел, что неплохо было бы поместить на первой полосе нашу общую фотографию («совместное предприятие, так сказать»). Но для съемки он попросил меня сесть моему коллеге на колени. Я отказалась. Этнограф начал меня уговаривать. Я снова отказалась. Нашу недолгую перепалку репортер закончил словами: «Ну конечно, ты же не из корякских женщин». Услышав это, я несколько напряглась, но, похоже, никто не придал этому особого значения. В конце концов, это замечание лишь отразило то, что думали почти все.

Прежде чем рассказать о том, как русские представления о фемининности отражаются на жизни корякских женщин, я хочу прояснить один важный вопрос. Я вовсе не утверждаю, что в Оссоре все корякские женщины и мужчины относятся ко всем «белым» женщинам и мужчинам одинаково презрительно и высокомерно, как если бы те были однородной группой. Многие знакомые мне коряки дружили со своими русскими соседями, все они помогали друг другу, делились едой, а молодые женщины также косметикой и одеждой. Они, пусть и не очень часто, ходили друг к другу в гости, чтобы вместе повеселиться, потанцевать или поиграть в карты. Но в более широкой картине отношений коряки и русские держатся особняком и редко общаются друг с другом. Таким образом, категории культурных различий служат полем критического взаимодействия с социальной иерархией.

Переплетение культурных различий и естественной иерархии представляет собой лишь один набор смыслов, позволяющий объяснить историю Лидии. Если вспомнить ее слова о том, что она не считает своего «белого» любовника своим хозяином, предположение, будто она полностью принимает условия, в которых «белые» обладают властью, становится менее правдоподобным. Лидия не считает себя послушной любовницей и сексуальной служанкой русского рэкетира. Хотя она готовит еду мужчине, с которым живет, позволяет ему спать в единственной кровати и заботится о его комфорте, она не подавлена его властью. Тем не менее, хотя ее настойчивое стремление к личной (пусть и ограниченной) независимости позволяет нам понять, почему Лидия не принимает (или принимает не полностью) сексуально пассивную роль, которую «белые» мужчины отводят корякским женщинам, оно не до конца объясняет бытовые аспекты замечаний писателя. Чтобы рассмотреть эти аспекты, я должна вернуться к политизированному пониманию гендера в советской России и сопутствующим ему явлениям в России сегодняшней.

Гендерные различия

Одной из наиболее часто обсуждаемых особенностей гендерных отношений в условиях современной России является предвзятое мнение, будто бремя домашней работы должны нести на себе женщины[34]. По сути, одна из ключевых задач современных исследований – разобраться, как и почему случилось так, что женщины должны выполнять множество домашних обязанностей: готовить, убирать, чинить одежду и ухаживать за детьми. Исследователям недостаточно выявить и разоблачить «ужасную тяжесть двойного бремени» – домашних и семейных обязанностей, возложенных (при поддержке государства) на женщин; они также интересуются тем, как эти обязанности связаны с созданием фемининных субъектных формаций. Ученые-феминистки [Kay 1997] предполагают, что в какой-то степени новую идеализацию женственности можно рассматривать как реакцию против идеи «советской женщины», то есть как общественное одобрение и высокую оценку сугубо «женских» достоинств.