Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Истории Лидии и Зои трудно анализировать. Они выходят за рамки стандартов женского поведения, принятых в Оссоре и других корякских общинах. Эти истории свидетельствуют как об отваге, так и об отчаянии корякских женщин, ищущих социальных возможностей, даже если этот поиск означает нарушение местных правил порядочности и приличия. Региональные и национальные формы гендерного и культурного неравенства таковы, что авторитетными судьями в том, что касается признанных моралью сексуальных и бытовых норм, считаются мужчины. Поэтому женщинам трудно оспаривать условности, исходя из которых устанавливаются эти нормы. До тех пор, пока корякские мужчины согласны с замечаниями, подобными тем, которые высказал писатель в адрес Лидии, «импотенция» в межэтнических отношениях трансформируется в сексуальное доминирование в отношениях бытовых. Поскольку корякские мужчины часто поддерживают эти нормы, подобные утверждения приобретают дополнительный политический смысл. Поэтому вместо того, чтобы осуждать Лидию как «пропащую» или морально неустойчивую, есть смысл показать ее личную позицию и интересы. Аналогичным образом, тот факт, что Зоя встречается с «белыми» мужчинами, которые «платят» ей за совместное времяпрепровождение и внешность, следует рассматривать не как проявления безответственности и непристойность, а как стратегию самосовершенствования и выживания. С точки зрения социального благополучия и безопасности усилия Лидии и Зои могут показаться непродуктивными, вредными для их детей и родных и даже для них самих. Но они также очень важны, поскольку заставляют задуматься об ограниченности поля, на котором могут действовать эти женщины.

Рассказывая истории Лидии и Зои, я говорила о самом обычном мире, полном культурных стереотипов, социальных иерархий и политического неравенства. Какие возможности для создания лучшего будущего видят корякские женщины в таком мире? Я не считаю стратегии Лидии и Зои единственно возможными, но также не утверждаю, что они аморальны или ошибочны. Мир явных социальных и экономических лишений – это мир, который вдохновляет на самые разные личные и политические повестки. Женщины, которых я знала, действовали на грани социальных возможностей. Да, мало что в их историях свидетельствует о том, что они добились успеха. Но, надеюсь, я показала читателям, что усилия Лидии и Зои были направлены на обретение самоуважения и чувства собственного достоинства. Любой анализ их поступков должен основываться на уважении к ним самим. Здесь я могу только начать взламывать гендерно нейтральный дискурс исследований, посвященных страданиям северных народов, и постсоветских гендерных исследований с их акцентом на виктимизацию. В этой главе читатели, возможно, не нашли большого количества описательных материалов, которые подтверждали бы интерпретацию поведения Лидии и Зои как формы вызова или даже сопротивления. Но в основе их поступков лежит что угодно, только не пассивное смирение.

Как же тогда я могу говорить об агентности, если истории, которые я здесь привела, дают лишь шаткую основу для аргументации в пользу социальных возможностей и личного ощущения собственной силы? В частности, я думаю о домашних хлопотах Лидии ради любовника, которому она на самом деле безразлична; я также думаю о покорности Зои, идущей навстречу требованиям ее «друзей». Я думаю о враждебности и гневе детей Лидии, когда она поселила у себя Дмитрия, и о неприкрытом разочаровании Зоиных родных, когда она отказалась искать себе работу. А главное, я думаю об оскорблениях и открытом осуждении, которое выказывали Лидии и Зое другие корякские женщины и соседи. Как я могу говорить об агентности женщин, если та самая свобода, которую я попыталась описать, словно в тисках зажата между экономическим бесправием и общественным порицанием? Можно ли здесь вообще говорить о какой-либо агентности?

Дилемма, возникающая при анализе вопроса об агентности Лидии и Зои, коренится в том, что вещи и люди, которые придают им силу, одновременно служат источником их бессилия. Ощущение силы, к которому стремятся Лидия и Зоя, достигается ценой подчинения. Например, в отношениях Зои с Сашей и Андреем оба мужчины дарят ей то, чего она так жаждет, – деньги, еду, одежду, а иногда и короткие путешествия; выполняя некоторые из самых сильных желаний Зои, они таким образом создают некое пространство социальных возможностей. Но эти возможности двусмысленны, так как порождают зависимость от того, кто наделен социальной привилегией одобрения. Для того чтобы улучшить свое социальное положение, Зоя должна соответствовать желаниям и мечтам Саши и Андрея. Трагизм этого парадокса, конечно же, заключается в том, что он препятствует признанию личных усилий и агентности.