Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Таким образом, подарки выступают как агенты, объединяющие «разные жизненные траектории дарителя и одариваемого, создавая при этом новые вехи в развитии их отношений» [Battaglia 1992: 5]. Красивый материальный объект придает личности соблазнительность и эстетичность, пробуждая любовь и желание, эмоциональную связь, которая ведет ее участников в новое общее будущее. Таким образом, можно сказать, что подарки действуют на двух уровнях смысла. На первом уровне, эмоциональном, женщины из Рекинников материализуют элементы собственной самости, выражая их на поверхности кожи. На втором, коннотативном уровне убеждения мужчины из Рекинников прочитывают подарок именно так, как было задумано: как пространство самораскрытия и перформативности, как открытость и бытие для другого [Munn 1986: 102]. Если, согласно М. Моссу [Мосс 2011], подарки воплощают в себе социальные отношения, объективированные в вещах и других артефактах, то подарок объективирует человека, или, по словам М. Стратерн, «заставляет людей проявляться» [Strathern 1988: 176]. Но люди всегда проявляются конкретным образом, и именно конкретное устройство каждого подарка позволяет увидеть в нем личность человека, формируя неповторимую индивидуальность.

Таким образом, чтобы иметь успех, или, иными словами, быть принятым за то, чем оно на самом деле является, желание, или дар, должно облекаться в специфичные для культуры формы. Дар достигает цели, когда он убеждает, а убеждает он тогда, когда успешно воплощает то, что он символизирует, в данном случае соблазнительную личность. Таким образом, убеждать – значит эмоционально задевать, а эмоционально задевать – значит воздействовать, чувствовать и прикасаться, короче говоря, нарушать границы любого заданного эмоционального порядка. Поэтому, чтобы подарок был эффективным средством эмоционального воздействия и убеждения, он должен быть воспринят именно так, как было задумано: как выражение привязанности и желания. Чтобы производить нужный эффект, подарок отсылает к культурной памяти или культурным генеалогиям смыслов, наделяющим подарок способностью материализовывать именно эту память и использовать ее на практике. Обращение к прошлому ради создания будущего – благодаря этой парадоксальной природе дарения участники обмена подарками могут вступать в предполагаемые отношения[41].

Иными словами, культурная память, аккумулированная в подарке, создает то, что Д. Батталья называет «новыми вехами» [Battaglia 1992: 9], благодаря которым даритель и одариваемый объединены общим будущим. Воспринимая женские подарки как знак желания и средство обольщения, Володя и Игорь задействуют культурную память. Они умелые читатели, или реципиенты поэтических посланий, записанных на поверхности кожи. Именно их умение ассоциировать меховые подарки с памятью и социальной эстетикой, кодирующей личные желания, облегчает им декодирование подарка и интерпретацию его фатической силы. Как компетентные читатели меха и кожи они опираются на культурную память как на источник знания и признания. Корякские женщины из Рекинников, даря подарок, отчуждают от себя часть себя, но в то же время распространяют себя за пределы себя через подарок. Это то, что я называю «совокупным движением подарка»: одновременное отчуждение и распространение не порождают парадокса, а образуют эффективное единство, обогащающее как дарителя, так и одариваемого. Подарок объединяет присутствие и отсутствие в единую идентичность; подарок воплощает дарителя как присутствие, намекая на чувственные и эстетические качества его личности, и в то же время разжигает желание, представляя это присутствие как отсутствие.

В этой главе я попыталась показать разновидность культурной поэзии, которая пишется на поверхности кожи животного и порождает интимные, любовные отношения. Я показала, как культурные техники выделки, шитья, окраски и вышивания генерируют соблазнительную, эстетичную индивидуальность, форма которой определяется сенсорными свойствами кожи животных и способностью человека их модифицировать. Истории Ларисы и Любы показывают, как оленья кожа превращается в «социальную кожу» [Turner 1980], через которую означиваются и передаются намерения и желания ее создателей. Чтобы претворить свое желание в успешный дискурс любви и убеждения, женщины из Рекинников задействуют культурную и материальную значимость северного оленя, привнося в шкуру животного символическое содержание своей работы. Даря подарки из меха и кожи животных, женщины принимают участие в дискурсе культурных смыслов: они наделяют одежду и шкуры животных способностью создавать отношения и, таким образом, вносят свой вклад в формирование определенной картины мира. То, что я назвала «совокупным движением подарка», таким образом, является результатом слияния частей тела животных и женских практик, объединяющим культурный смысл и женское желание на границе кожи.