Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

С точки зрения тундры, ставки в этом споре высоки. Ведь отчасти речь идет о признании и утверждении особой культурной самобытности. Коренные народы, те самые, чьи традиции служат предметом обсуждения, зачастую с недоверием и даже гневом реагируют на исследования, посвященные изобретению традиций [Trask 1991]. Центральное место в их ответах занимает критика попыток научно доказать, что традиции изобретаются, а не коренятся в постоянных культурных практиках и истории. Те, кто не согласен с этой точкой зрения, утверждают, что подобные заявления принижают притязания коренных народов на суверенитет и территорию и с легкостью подрывают свидетельства культурной преемственности, важные для обоснования таких притязаний. В культурных контекстах, характеризующихся борьбой и притязаниями на культурные права, перспектива утраты традиций может приобрести разрушительную силу. Так, в середине 1990-х годов один русский рабочий-строитель, проживший в Тымлате более тридцати лет, сказал мне, что, когда «они [коряки] стали жить в поселках, они перестали быть коряками. Они начали меняться. Они отказались от своих традиций, сменили язык и имена. Перестали носить меховую одежду и перешли на резиновые сапоги». Помню еще один случай: в первые дни своего пребывания на Камчатке во время гонок на собачьих упряжках я познакомилась с двумя русскими собаководами из Паланы, главного административного центра округа. Они настойчиво расспрашивали меня о целях моего приезда на север Камчатки, интересовались, что привело меня на полуостров. Когда я объяснила, что мой интерес к Дальнему Востоку России и, в частности, к этому региону был вызван этнографическими описаниями обрядов и жизни в тундре, они рассмеялись. «Здесь вы не найдете ничего интересного, – сказали они. – Посмотрите вокруг. Коряки утратили свою культуру, забыли ее. Вам нужно ехать дальше на север, там еще сохранились традиции. Вы приехали не по адресу». И оставили меня в покое. Согласно таким замечаниям, исходящим от строителей и собаководов, «утрата» традиций, по всей видимости, делает коряков сомнительными субъектами собственной культуры и, таким образом, легкой мишенью для обвинений в неподлинности и потере корней.

В высказываниях подобного рода «культура» предстает чем-то однородным и обусловленным традициями. Между тем большинство ученых сегодня рассматривает традиции коренных народов как гибридные, синкретичные и неразрывно связанные с историческими, социальными и политическими условиями, которые их породили. Внимание переключилось с изучения процессов ассимиляции или стабильных идентичностей на выработку более открытого, множественного и дробного позиционирования идентичности [Tsing 1993]. Такой подход учитывает политические последствия смены структур власти, в том числе их ослабление, и в то же время помогает осознать личные и коллективные интересы и идентичности, которые ставятся на карту в конкретных условиях складывания и разложения традиции. В контексте этих идей я и обращаюсь к личной борьбе Киры за статус целительницы. Они также служат ключом к пониманию и оценке как приверженности традициям, так и их оспаривания индивидуумами и сообществами на северо-восточном побережье Камчатки.

Путь к целительству

Киру я знала хорошо: в Тымлате она жила по соседству с приютившей меня семьей и часто навещала Бабушку. Это была замужняя женщина примерно лет сорока, мать троих детей, выходившая замуж только один раз. Ее квартира, где она жила одна, находилась на северо-восточной окраине поселка, в нескольких шагах от небольшого аэродрома, где приземлялись вертолеты. Ее муж Толик и старший сын жили вдали от дома: они были оленеводами и работали в тундре круглый год. Двое младших детей, дочь и сын, большую часть года проводили в специальной школе, расположенной примерно в четырех часах полета от дома. Медики диагностировали у них умственную отсталость, поэтому они не могли учиться вместе со сверстниками в тымлатской школе-интернате. Кира видела их очень редко и сильно из-за этого расстраивалась. Но, скучая по детям, она нисколько не сожалела о том, что рядом нет мужа. «Кому он вообще нужен?» – говорила она. Когда он приезжал в деревню, ей было не по себе: ее явно раздражало его присутствие.

Летом 1992 года одной из самых больших забот Киры было реализоваться в качестве целительницы. Она уже заказала бубен у сведущего в таких вопросах оленевода, специально оговорив, чтобы древесина была подходящей, а мембрана из оленьей кожи хорошо звучала. Но, по ее словам, пока она замужем за Толиком, она не сможет совершенствовать свое искусство целителя. Она часто говорила о том, что уйдет от мужа и будет жить самостоятельно; больше всего ей хотелось с ним развестись. Несколькими годами ранее она обнаружила, что две могущественные жительницы поселка околдовали ее.