Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Чтобы оценить по достоинству усилия Киры, нужно понимать, в каких личных и культурных обстоятельствах она работает. Самый важный контекст, в котором следует рассматривать ее деятельность, – это, по-видимому, контекст утраты, как личной, так и утраты традиций. Поскольку ее мать умерла, когда Кира была маленькой, дочь не смогла перенять искусство целительницы от матери. Получив духовный дар матери, но не традиционные знания, Кира была вынуждена обратиться к другой традиции. Воспользовавшись нелокальными знаниями русского целителя, Кира, возможно, оказалась в неудобной позиции по отношению к местному целительству, но это также свидетельствует о ее творческих и скоординированных попытках создать что-то действенное из доступных ей материалов. Навыки и познания Александра важны для Киры, так как помогают ей разработать собственный целительский репертуар. Они важны потому, что позволяют ей восполнить пробелы в собственных познаниях. Опираясь на нелокальный дискурс духовности, она внедряет в сферу священного авторитета свою собственную традицию и таким образом пересекает этнические границы. Пусть в своем целительстве она стоит на шаткой почве традиции, она не оставляет стараний. Учась у Александра, она может приобрести то, что приблизит ее к цели. «В любом случае что мне терять, если я начинаю на пустом месте?» – однажды спросила она.

Мне не удалось собрать более подробных свидетельств о шаманском целительстве на северо-восточном побережье. По крайней мере, в 1992 и 1994 годах люди больше беспокоились о выживании, чем о шаманских традициях. К тому же в те годы русские целители были гораздо популярнее шаманов. В Тымлате я знала и женщин, и мужчин, которые потратили все свои сбережения на поездку в Петропавловск, чтобы встретиться с такими целителями, обещавшими избавить их от алкогольной зависимости. Все более заметным становилось на северо-восточном побережье присутствие адвентистов седьмого дня и нескольких форм пятидесятничества; немало людей привлекли в свои ряды и свидетели Иеговы. А незадолго до этого с шаманской традицией и христианскими сектами начали конкурировать многочисленные религиозные группы, основанные на буддийских образцах и китайском гороскопе. В совокупности они ознаменовали начало новой эры духовного опыта на северо-восточном побережье; некоторые секты, возможно, завоюют себе место под солнцем, а другие угаснут, не сумев заразить последователей своими верованиями. Трудно точно определить, что произойдет на северо-восточном побережье, однако нынешнее возрождение религии и духовных движений указывает не только на ослабление государственной идеологии, считавшей духовность вредной для социалистического строительства и развития, но и на то, что именно религия и разные формы духовности играют сегодня центральную роль в формировании новой жизни в России и ее нового духовного облика.

Местный спор о традиции

Вопрос о традициях – это всегда и повсюду вопрос политический. Не все мои знакомые на северо-восточном побережье мыслили о традициях так же нестандартно, как Кира. Напротив, многие коряки подчеркивали важность ограниченности и однородности традиций. Рассмотрев Кирино эклектичное понимание традиций, в заключительных разделах этой главы я представлю разные точки зрения коряков на местные обычаи и традиции и покажу взаимосвязи между политически разнородными, но заинтересованными друг в друге группами населения.

Вопрос о том, насколько самобытная культура коряков сохраняется (или не сохраняется) сегодня на Дальнем Востоке России, был насущным, пусть и по разным причинам, для многих из тех, с кем я встречалась на северо-восточном побережье, включая самих коряков, активистов движения за культурные права и антропологов. Коренные народы, утратившие свои традиции, часто воспринимаются как несамобытные и неаутентичные, утратившие то, что изначально делало их коренными, интересными и самобытными. Представление о традиции как о непрерывном ряде культурных установлений, которым общность людей следует из поколения в поколение, переплетается с представлением о самобытности как о наборе изначальных идентификаций, восходящих к незапамятным временам. Такое понимание спорно, так как связывает признание коренных народов и их культур с проблематичными принципами исторической преемственности и непрерывного культурного порядка. Но что происходит, когда, например, этнографические репрезентации или публичные высказывания демонстрируют, что люди больше не привязаны к культурной системе нерушимых традиций и, следовательно, не идентифицируют себя с ней? Что происходит, когда культура кажется «утраченной», оторванной от корякской (самобытной) идентичности и, следовательно, непродуктивной? Могут ли коряки по-прежнему претендовать на то, что они «подлинные» коряки? Или они теряют право на подлинность из-за того, что «забыли», по словам встреченных мною собаководов, свою культуру и, таким образом, больше не являются носителями традиционных признаков самобытности коренных народов?