Рассказы о жизни. Книга первая

В это время подскочила еще одна свора царских сатрапов. Сильным ударом меня сбили с ног, кто-то из наших упал рядом. Началась дикая расправа. Били, что называется, смертным боем, и вскоре я потерял сознание. Очнулся лишь в полицейском участке, который находился здесь же, на территории завода. Спустя некоторое время сюда привели еще одну жертву полицейской расправы — рабочего-большевика Самарина. Он весь был в синяках и кровоподтеках.

Я попытался выяснить у Самарина, как обстоят дела с другими, но он, как и я, был схвачен во время паники и ничего толком не знал. Связаться ни с кем было нельзя. Время от времени полицейские забегали в каморку, где мы находились, и потчевали нас зуботычинами и пинками. Не ограничиваясь этим, они били нас рукоятками револьверов, кулаками и всем, что попадалось им под руку.

Однако по всему тому, что мы видели, по нервной суете полицейских и по их неспокойным, бегающим взглядам мы ясно чувствовали, что наши мучители не уверены в своих действиях, полны тревоги за свою собственную судьбу. Видимо, они боялись внезапного нападения со стороны рабочих. Этого нападения, признаться, ожидали и мы: ведь в этом было наше спасение, хотя мы и понимали, что в случае опасности полицейские прежде всего постараются рассчитаться с нами. В этом не могло быть сомнения, так как мы собственными ушами слышали приказание пристава, хотя оно и передавалось полушепотом за дверью:

— В случае чего этих мерзавцев прикончить.

В этих условиях мы, естественно, не могли и думать об отдыхе и сне. Внимательно следя за всем, что происходило за стенами нашей камеры, мы около полуночи услышали новую команду:

— Подать веревки. Да быстрее, не мешкайте.

По телу пробежала холодная дрожь. Мелькнула мысль: будут вешать. Одновременно где-то внутри теплилась надежда, что полицейские не посмеют пойти на этот шаг: ведь если об этом узнают тысячи рабочих Луганска, они разнесут не только полицейский участок, но и весь завод. Но… могло быть всякое. И когда в нашу камеру вошла большая группа городовых с веревками в палец толщиной, я понял, что дела плохи. Взглянув на своего товарища, увидел, что и он переживает то же самое, — его обезображенное побоями лицо залила страшная бледность.

Нам приказали встать. Избитые, измученные, мы не могли подняться и продолжали лежать — один на полу, другой на лавке. Тогда нас силой подняли и, подталкивая, начали связывать. Мы еле держались на ногах, а в это время полицейские опутывали нас веревками: вначале крепко привязали мою правую руку к левой руке Самарина, а затем опоясали нас вместе несколькими витками. Держась за концы веревок, как за вожжи, полицейские вывели нас из участка.

Во дворе нас встретила большая толпа полицейских и конных казаков. Давая им наказ, пристав прокаркал:

— Господа! Вы ведете злейших преступников царя и отечества. Имейте в виду: на вас может быть совершено нападение их сообщников. Будьте бдительны и при малейшем вмешательстве толпы прежде всего покончите с ними. Вы меня поняли? — уточнил пристав.

— Так точно, поняли, ваше высокоблагородие!

Подталкиваемые кулаками и револьверами, мы двинулись вперед. Вели нас по самым темным улицам и переулкам, прилегающим к территории завода. Было тревожно и горько: чтобы убить нас, полицейским достаточно подстроить любую провокацию. Кто их после будет спрашивать, нападала или не нападала на них толпа, пытались мы убежать или нет.

В глухом переулке нас остановили у одного из домов, окна которого ярко светились. Дом был окружен полицейскими, и здесь мы простояли на одном месте около часа, томясь неведомым ожиданием. Все тело ныло от побоев, ноги гудели от усталости, глаза, заплывшие от синяков, почти ничего не видели. Хотелось присесть, но едва кто-либо из нас заикался об этом, в ответ раздавалась площадная брань и сыпался град тумаков.

Силы наши иссякли, и не знаю, чем бы кончилось дело, если бы в это время из дома не вывалилась на улицу новая толпа полицейских. Они кого-то толкали впереди себя, и мы не сразу узнали в этом человеке нашего товарища — большевика Вольфа. Его поставили рядом с нами, но не связали и не били, может быть, потому, что он и без того был едва жив. Мы двинулись дальше, потом снова где-то стояли и кого-то принимали в свою арестантскую компанию.

Так продолжалось всю ночь. Видимо, полиция основательно подготовилась к этой облаве, в ее лапы попала большая группа активных подпольщиков, членов нашей партии.

В полицейское управление нас привели уже на рассвете. Уставшие и измученные, мы буквально валились с ног. Здесь нас не били и даже не допрашивали: осуществив обычные формальности, записав фамилии и кое-какие данные о каждом из арестованных, полицейские направили всех нас в тюрьму.