Разреши себе чувствовать. Как перестать подавлять себя и обрести подлинную силу

Знаете, с чего началась история цивилизации? С неравнодушия. Первого проявленного неравнодушия: когда археологи начали находить захоронения, в которых лежали скелеты с зажившей берцовой костью.

Если берцовая кость ломалась, древний человек уже был не жилец. Сама по себе она не срастается, нужна помощь. Больной должен лежать в определенном положении, его должен кормить другой человек, добывать ему еду. И пока находили захоронения со скелетами, у которых берцовая кость не сращена, историки предполагали, что люди просто умирали, потому что за ними некому было ухаживать.

И как только стали находить захоронения, где берцовая кость оказывалась сращенной, это позволило сделать вывод, что люди начали ухаживать друг за другом. Вот оно, начало цивилизации: когда один человек ухаживает за другим, нуждающимся в помощи, проявляя сострадание и настоящее неравнодушие. Возможно, антология любви начиналась с этого, если позволим себе немного историю романтизировать.

И не менее интересно, как это все продолжалось потом, взглянем на другую важную веху: война. Вот, например, мои предки: родители моих родителей – взрослые люди войны. Что им было важнее всего? Выжить. И для этого нужно было сохранять равнодушие не только к нежным чувствам другим людей, но и к своим. По-другому никак. Потому что стоит только сердцу потеплеть, как ты забываешь, где враг, а где друг, где свои, а где чужие. Так работает великодушие, сострадание, истинное неравнодушие. Но когда вокруг война, нужно сердцем затвердеть, чтобы поддерживать друг в друге самое необходимое и ценное – жизнь. Остальное не важно. Сострадание и теплоту нужно скрывать и от чужих, и от себя. Иначе невозможно выжить, глядя на всю эту человеческую боль, чтобы сопереживая, не приумножать горе и страдания.

Мои родители родились в 1940-х, они дети войны, а я – ребенок детей войны. Но уже их внук, мой сын, – ребенок мира. И у всех нас абсолютно разные тонкие настройки.

У меня до сих пор еще есть в глубине отголоски «военных» настроек: когда происходит нечто из ряда вон, психика отключается. Я ловлю себя на этом: вместо того чтобы оказать помощь, я замираю и мобилизуюсь. Внутри срабатывает четко – это свои, это чужие, это надо, это не надо. Я давно уже демонстрирую и проживаю другое, но защитные механизмы психики срабатывают, как часы в «военные периоды».

У каждого этот ген равнодушия есть. У одного больше, а у того, кто помладше – поменьше. У наших детей, скорее всего, его совсем капля, а у внуков не будет совсем. Если они демонстрируют равнодушие, это уже история про воспитание, про выбор того, какие фильмы смотреть, какие книжки читать, на что опираться, как относиться к жизни.

Моему поколению точно повезло. И тем, кто лет на 10 помладше. У нас этот ген есть, но мы смогли его преодолеть. Те, кто работает с другими людьми, особенно старались, не замечая этого. Мы смогли его модифицировать, чтобы следующее поколение имело уже другую эмоционально-психологическую подложку, созданную на больший процент из сострадания.

В конце лета со мной случился один эпизод. Я выходила из подъезда и увидела на первом этаже бомжа-алкаша: лежит на полу, потный, пьяный, от него разит, как от спиртового завода. Вообще подъезд у нас закрывается, как он сюда попал, неизвестно.

Я прохожу мимо, хотя внутри зажигается тревога – может, ему нужна помощь? Постояла рядом, потом смотрю: бутылка стоит недопитая, и я махнула рукой – с утра пораньше товарищ принял, алкаш и есть. И ушла.

В обед мы должны были встретиться с сыном в кафе, он со школы хотел зайти домой, а потом ко мне на встречу. Жду, нет его. И вдруг приходит смс: «Я задержусь». Спрашиваю, что случилось, он перезванивает:

– Когда ты утром шла, видела человека на полу?

– Видела, – говорю, – алкаш какой-то лежал.

– У него алкогольное отравление.

– Откуда ты знаешь?

– Я остановился, потому что от него странно пахло. Нам в школе рассказывали, как выглядит алкогольное отравление. Я понял, что это оно, и вызвал скорую. Жду ее сейчас.

Я обалдела. Я прошла мимо, осталась равнодушной. А сын дождался скорую, мужчину забрали. Врач сказал, что еще немного, и мужик бы умер, 100 процентов.

Говорю потом сыну, что мне в голову такое даже не могло прийти.

А 16-летний ребенок мне отвечает: «Зачем что-то должно приходить в голову? Ты же видишь, что нужно помочь, и все. Не надо думать».

Я не ругала себя, не корила, просто подумала про тоненькие настройки души, которые у меня одни, а у него уже другие. В подобные моменты мне иногда приходится сделать неимоверное усилие, чтобы проявить неравнодушие.

Чтобы выжить, надо быть равнодушным, а чтобы жить, нужно быть сострадательным.