Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман

Четвертую часть своего шедевра «Возрождение религиозных наук» Газали посвящает рассуждениям о браке, семейной жизни и тонкостях взаимоотношений полов. Здесь он говорит, что женщина «должна оставаться во внутреннем святилище дома своего, прилежа своей прялке; не следует ей слишком часто входить и выходить; разговаривать с соседями она должна нечасто, а навещать их – лишь когда того требует какое-то дело; ее забота – хранить честь мужа в его присутствии и отсутствии, и во всех делах искать его благоволения… Не следует ей покидать дом без его дозволения; а выходя по его дозволению, должна она прятать себя за поношенной одеждой… следить за тем, чтобы ни один незнакомец не узнал ее и не услышал ее голоса… Должна она… во всякое время быть готовой ублажить (своего мужа), чем он только пожелает»[25]. Обсуждает Газали и обязанности мужей по отношению к женам, однако, если собрать вместе все его замечания, мы увидим, что мир он мыслит жестко разделенным на общественную и частную сферы, где жизнь женщин ограничена частной сферой, а публичная принадлежит только мужчинам.

Тревога из-за перемен и жажда стабильности, как правило, укрепляют в обществе традиционные, хорошо известные паттерны (наборы стереотипных поведенческих реакций или последовательностей действий). В исламском мире это были паттерны патриархальные, присущие не только арабскому племенному миру, но и доисламским обществам – византийскому и сасанидскому. Идеи Газали оказались очень влиятельны и в его время, и спустя много столетий после его смерти, поскольку это был период растущего беспорядка, время тревог, бросивших на цивилизованную жизнь свою тень, время нестабильности, в конце концов обернувшейся цепью катастроф.

8. Явление тюрков

120–487 годы п. Х.

737–1095 годы н. э.

Что вызывало эту тревогу? Ответ следует искать в политической истории, разворачивавшейся одновременно с теми интеллектуальными движениями, о которых я уже упомянул. С дней Пророка и до первых двух столетий эры Аббасидов мусульмане имели все основания полагать, что живут в самом центре цивилизованного мира. Европейская культура в то время была скорее мертва, чем жива. Индия распалась на множество маленьких княжеств. Буддизм отступил в Китай; и хотя верно, что во времена династий Тан и Сун Китай пережил блистательное возрождение, сделавшее его достойным соперником мусульманской цивилизации, он всё же находился слишком далеко, чтобы китайские события находили серьезный отзвук в Месопотамии или в Египте.

Если мусульманские земли были сердцем мира, то и ведущей движущей силой мировой истории стало стремление усовершенствовать мусульманскую общину и распространить ее на весь мир. Все серьезные проблемы того времени: борьбу между шиизмом и ортодоксией, философией и богословием, персами и арабами – легко было объяснить с этой точки зрения. Долгое время наблюдатели-оптимисты, глядя на мировые события, могли видеть в них прогресс. Святое чудо, расцветшее в Мекке и Медине, продолжало менять мир. Ислам расширялся всё более, проникал всё глубже, круги от него расходились всё дальше по мировым водам. Слабели даже индуисты в сердце Индостана. Даже в черной Африке, южнее Сахары, появлялись новообращенные мусульмане. Лишь Китай и Европа, охваченная Темными веками, оставались совсем вне исламского влияния. Но, казалось, лишь вопрос времени, когда ислам выполнит свое предназначение и просветит даже эти отдаленные регионы.

Однако мечта об идеальном обществе, полном благочестия и справедливости, всё ускользала – и наконец начала меркнуть. На самой вершине силы и славы халифат начал трещать по швам. Конечно, задним числом историки могут сказать, что такой исход легко было предвидеть еще до восхождения на вершину. Всё началось, когда власть перешла к Аббасидам.

Мы помним, как это произошло: новые властители заманили всех Омейядов в ловушку и жестоко убили. Точнее, не всех. Один аристократ из рода Омейядов избежал гибельного пира. Этот человек, последний Омейяд, юноша по имени Абдуррахман[26], переодетым бежал из Дамаска в Северную Африку и не останавливался, пока не достиг самого дальнего форпоста исламского мира – Андалусии[27]. Еще чуть дальше – и он оказался бы в христианской Европе.

Абдуррахман произвел на местных жителей большое впечатление. Несколько твердолобых мятежников-хариджитов, обретавшихся здесь, на краю земли, присягнули юноше на верность. Здесь, в Испании, очень далеко от мусульманской столицы, люди мало знали о новом багдадском режиме и никакой лояльности к нему не чувствовали. Андалусийцы привыкли думать об Омейядах как о правителях; и вот Омейяд во плоти явился перед ними и пожелал стать их правителем. В менее смутные времена Абдуррахмана, быть может, просто назначили бы здесь губернатором, и народ бы с этим согласился. Сейчас же народ признал его правителем, и Андалусия отложилась от халифата и сделалась независимым государством. Теперь история ислама разворачивалась вокруг не одного, а двух центров.