Реализм и номинализм в русской философии языка

Причинно-следственные связи позитивистов Гуссерль подменяет субъективным понятием следования (метонимичность сознания есть следствие логицизма). Ретенция (первичная память; вторичная память – это воспоминание) и протенция (ожидание) сходятся как явление в точке Теперь. Ретенция конструирует «живой горизонт Теперь», тогда как протенция есть действие интуиции.

«Каждая последующая точка есть ретенция для каждой предыдущей»,

что и создает

«постоянно расширяющуюся непрерывность прошлого» (там же: 31).

По этой причине для феноменолога как основная (и единственно «научная») существует только привативная оппозиция с маркированным членом; градуальность осуждается (там же: 67), как и эквиполентность разнозначных оппозитов. Например, «идея выше вещи», т.е. маркирована в противопоставлении к вещи. Субъективизм естественно исключает идею развития объекта, синхрония как основная модель представления сущностей заменяет не только теорию, но и историю.

«Историческое мышление никогда не может разобраться в истинности или ложности мышления и поэтому не может служить философии» (Гуссерль 1994а: 49):

«историзирующей философии не существует».

Очень хорошо сказано (Гайденко 1992: 125): критикуя историзм, Гуссерль становится сторонником историзма (ибо ядро интенциональности – временность), так что в конечном счете «трансцендентальная феноменология как вариант историзма» борется сама с собою. Антиисторизм, обращенный на предметное поле бытия, парадоксально превращает логическое в «психологическое».

8. Формализм

В конечном счете феноменологизм скатывается к формализму и схематизму, причем, как очень резко формулируют «обязательность формы» современные феноменологи, форма есть образ предмета, выраженного словесно (Мамардашвили 1968: 236). Таково естественное движение мысли в «трех соснах» семантического треугольника: стремление увязать вещь и слово с точки зрения априорно заданного понятия приводит к подмене языка текстом, понятия – образом, логического – психологическим, значения – смыслом и т.д. и к построению («конструированию») схем.

Конструирование реальности, структурирование индивидуального сознания посредством символически значимых объектов необходимо, ибо концептуальная мысль не просто собирает и классифицирует объекты на основе общих для них характеристик, но и соединяет временное с трансцендентным, постоянное с переменным и т.д. (Руткевич 1993: 15). Сущность конструируется («конституируется») как явленный смысл данных в опыте отношений. Мир феноменов складывается из мнений о мире, из оценок и слов.

Формализм феноменологии объясняется тем, что

«абстрактный слой мира – слой форм, т.е. <…> каждое такое изменение имеет своего двойника в царстве форм» (Гуссерль 1992: 156).

То, что каузально осуществляется в формах, есть двойник идеи; так, цвет, звук, тепло, вес тел (процессы мира форм) при каузальном подходе («научном») оказывается тепловым излучением тел (там же: 157). Возвеличивание человеческой мысли в ее направленности на сущее в формальных упрощениях схем способно вертеться в замкнутом кругу собственных абстракций. Мысль развивается за горизонт, говорит Гуссерль,

«вплоть до предельных форм, к которым, как к некоему инвариантному и никогда не достижимому идеалу, стремится реальный ряд совершенствования» (там же: 149).

Пределов совершенствованию форм нет. Мир истончается до пустых форм.

Тем самым и феноменология как сопутствующий момент всякой философии есть как бы бесконечная культурная форма.

«Всякий текст может читаться только текстом <…> То есть, чтобы прочитать то, что есть в коде, нужно самому строить текст» (Мамардашвили 1992: 101).

У Гуссерля текстом, читающим текст, была та форма (конструкция), которая выступала у него как представление о внутреннем времени – опять-таки формализм, с помощью которого текст читался. Философствование феноменолога неизбежно входит в иррациональность подсознания, поскольку с самого начала оно устремлено от сознания как попытка соединить мысль и вещь с помощью известного слова, через слово; ср. философствование того же Μ. Мамардашвили, который буквально «истекает словом», а «вещи» его все вторичны (образы Пруста, мысли Декарта, символы личной жизни).

9. Язык