Реформация. Полная история протестантизма

Откликнулся на потрясения и Мартин Лютер – причем без торжествующей фривольности, с которой архиепископ Майнцский возводил свой фонтан. Лютер мрачно и решительно поддержал возмездие, которое вершили судьи Божьи на земле. В апреле 1525 года он опубликовал «Увещевание к миру», в котором обращался и к крестьянам, и к властителям, но всего лишь месяц спустя, – все это время армии Габсбургов шли на север, а на их пути все так же рушились закон и порядок, – он издал свой трактат снова, с пронизанным яростью приложением «Против разбойников и убийц – бунтующих крестьян» (нем. Wider die Mordischen und Reubischen Rotten der Bawren). Фрагмент Послания к Римлянам (13:1) стал погибельным ядом, и слова, чего и близко не было у апостола Павла, зазвучали убийственно: «Пусть каждый, кто может, поражает, убивает молотом, мечом, кинжалом, хоть тайно, хоть явно, и помнит, что нет ничего столь ядовитого, столь пагубного, столь дьявольского, как бунтовщик» [6]. Эти строки, словно призванные отравить душу, еще и появились именно в тот момент, когда князья Саксонии и Гессена изрубили армии восставших в Бад-Франкенхаузене. Даже в то время достойные люди, не выступавшие на стороне восставших, сочли слова Лютера отвратительными. Мэр Цвиккау, не раз бывший свидетелем народных волнений, написал одному из коллег в городе, что не может расценить этот памфлет как богословский, поскольку тот призывает «и тайно, и прилюдно убивать крестьян». «Дьяволу ли и тем, кто совершает подобное, быть нашим Господом Богом?» – спрашивал он с безнадежным сарказмом [7].

Лютер, защитник простых христиан, преобразился в апологета официальной дикости по двум причинам: он был глубоко разочарован, видя, какой дорогой идет необузданная евангелическая Реформация, – и, как бы ему ни было горько, он знал (хотя и не говорил о том открыто), что без его Реформации события 1524–1525 годов никогда бы не произошли. Его идеи разожгли этот пожар. В то время ему (и с тех пор – самым разным группам) было на руку изобразить Крестьянскую войну как плод действий радикальных фанатиков, совершенно чуждых истинному духу Реформаций, проводимых предводителями основного течения. Действительно, очень многие из тех, кто в последующие годы возглавил радикальные группы, вышли на первый план в 1524–1525 годах: Бальтазар Губмайер, Якоб Гуттер, Мельхиор Ринк, Ганс Гут, Ганс Денк… И все же вряд ли радикализм вождей придал облик действиям крестьян – скорее всего, предводители стали радикалами именно под влиянием поражения, которое потерпели в 1525 году.

А кого-то вихрь событий вознес на вершину совершенно незаслуженно. Таким был Томас Мюнцер, некогда протеже Лютера, чуткий музыкант и гимнограф, харизматичный проповедник и вдохновенный создатель новых литургий для реформатских сообществ. Получив назначение на должность викария церкви Святого Иоанна в саксонском Альштедте в головокружительном, пьянящем 1524 году, Мюнцер развил свои идеи о том, как объединить христианских правителей и народ в «Христианскую лигу», призванную бороться с нечестием. Тогда он с радостью признавал светскую власть, учитывая, что близились последние времена; примерно так же в те дни относился к мирской власти и Лютер. Однако Мюнцер, в отличие от последнего, призывал паству к иконоборчеству и отказу от уплаты десятины, – так он указывал им «дорогу в рай». После того как семья курфюрста Фридриха выдворила Мюнцера из Альштедта, тот начал служить в Мюльхаузене, близлежащем тюрингском городке, отказался от стремления привлечь на свою сторону власти и попытался обернуть растущие волнения на пользу своему апокалиптическому представлению о преображении мира.

Для Лютера великим благом оказалось то, что он сумел перевести внимание на Мюнцера и отстраниться от Крестьянской войны. В трактате, написанном в мае 1525 года, он настоятельно повторял: «…а особенно к этому причастен архидьявол, тот, что правит в Мюльхаузене и не делает ничего более, кроме как зовет грабить, убивать и проливать кровь» [8]. Точно так же и коммунистический режим Германской Демократической Республики, неверно истолковав события 1525 года в марксистском духе (истоки этой трактовки восходят еще к Фридриху Энгельсу), счел полезным возвысить Мюнцера до статуса ранней инкарнации Ленина. На самом деле Мюнцер, мистик и мечтатель (хотя его грезы часто оказывались порочны и кровожадны), был далек и от земных дел, и от марксизма avant la lettre, а в проповедях о новой Церкви, куда войдут лишь избранные Духом Святым, вторил аббату Иоахиму Флорскому – и не проявлял никакого интереса к улучшению материального положения бедных. Его вклад в события 1525 года был ничтожно мал, если не считать того, что он привел себя и горстку своих последователей к ужасной смерти [9].