Реформация. Полная история протестантизма

У тезиса Вебера-Тоуни до сих пор есть сторонники, и многое в картине реформатского протестантского духа, о котором мы говорили в этой и других главах, может сделать его похожим на правду. Мы читали о дисциплинированных самоуверенных людях, считавших себя избранными и готовых отстаивать свое право на принятие решений. Мы видели, что они часто не доверяли религиозному искусству, а в Англии пуритане с течением времени все подозрительнее относились к определенным формам культурного самовыражения, таким как театр. Элизабет Эйзенстайн проницательно замечает, что артисты в силу сути своей заинтересованы в праздности и в публике, которая любит стоять и глазеть. Впрочем, мы не сможем взглянуть на картину шире, если будем просто искать подтверждение тезиса Вебера-Тоуни в конкретной исторической обстановке – скажем, в Южной Германии конца XIX века и в Швейцарии, где Вебер наблюдал за контрастами экономического и социального поведения католиков и протестантов. Тоуни, конечно, был прав, рассматривая вопрос более широко, и его правоту, несомненно, подтвердил бы взрыв явно нехристианской предпринимательской энергии в Индии, Пакистане и Восточной Азии в конце XX века. Прежде всего есть очень серьезные вопросы, связанные с причиной и следствием. Безусловно, протестантская Англия и протестантские Нидерланды стали крупными экономическими державами в XVII и XVIII веках, первыми начали экономически выгодное производство и достигли виртуозного мастерства в торговле и создании систем капитала и финансов, а католическая Италия, прежде столь благосклонная к предпринимателям, находилась в застое. Почему так произошло?

Любая попытка установить простую связь между религией и капитализмом обречена на провал из-за возражений и примеров обратного. Можно указать на то, что истоком нового богатства и власти оказалась не религия, а политика, из-за которой вся деловая активность перешла из Средиземного моря в Северное – в частности, причиной такого перехода была разруха, вызванная итальянскими войнами с 1490-х годов, и постоянное усиление Османской империи, разорившее христианские прибрежные регионы Средиземноморья (гл. 2, с. 87–88). Ярким контрпримером станет экономическая отсталость реформатской протестантской Шотландии или Трансильвании. Это наводит на мысль, что Англия и Нидерланды процветали, поскольку не подпали под власть кальвинистов и поскольку с середины XVII века в этих странах наряду с привилегированной Церковью укоренился религиозный плюрализм. Здесь произошло примерно то же самое, что и с иудаизмом в средневековой Европе. Меньшинства, к которым относились терпимо, не давая никаких преимуществ, скажем, те же протестанты-диссентеры в Англии эпохи Стюартов, нашли наилучший путь продвижения в обществе: их не пускали ни в политику, ни на церковные должности, ни на посты представителей закона, и они обратились к торговле и производству, а в дальнейшем их примеру последовали французские гугеноты и английские методисты XVIII века.

Есть еще одно решительное возражение против идеи, согласно которой между реформатским протестантизмом и капитализмом есть структурная или причинная связь. Оно проистекает из дальнейшей связи, которую проводят между протестантизмом в целом и индивидуализмом – и которая на самом деле очень сомнительна. Индивидуализм – отрицание или предательство общины – в конечном итоге считается одним из основных элементов, составляющих сам дух капитализма. Очень часто говорят, что средневековое католичество ориентировано на коллектив сильнее, чем сменивший его протестантизм, который разрушал общность, содействовал индивидуализму и нашел свое воплощение в апокрифическом крике Лютера: «На сем стою и не могу иначе!» [65]. Однако доказательства, представленные мною здесь, противоречат таким утверждениям. Кальвинизм – это вероисповедание, ориентированное на Евхаристию и, следовательно, на общину. Дисциплина кальвинистов, приближенная к идеалу, была призвана оберегать Евхаристию от дьявольской скверны, и общества, порожденные ей, создали одно из самых влиятельных и целостных проявлений общности во всей истории Европы. Конечно, протестанты разрушили некоторые формы общественных структур, созданных средневековым католичеством, но сделали это именно потому, что считали их пагубными для общества, причем настолько же пагубными, как ведьмы или образа. Впоследствии они вернули общины, и успешнее всего это прошло там, где реформатский протестантизм проявился радикальнее всего: в Шотландии, Венгрии и Новой Англии. Эти области не входят в число тех, где зарождался современный индивидуализм или современный капитализм. В США наиболее яркий символ современного капиталистического предпринимательства – это не Салем, принадлежавший конгрегационалистам, и не Бостон, несмотря на некогда процветавший океанский торговый флот; напротив, это непоколебимый и фундаментальный плюрализм Нью-Йорка или пенсильванского Питтсбурга.