Реформация. Полная история протестантизма

Но, несмотря на это, в вопросе о вечной девственности протестанты проигнорировали Эразма. Они вновь обратились к средневековым аллегорическим толкованиям, хотя в других обстоятельствах сочли бы их подозрительными, и уверенно указали на библейские пассажи из Книг Иезекииля (44:2) и Исаии (7:14), – на эти же тексты, как на доказательства, ссылались католики [13]. С одной стороны, можно подумать, что невротическая приверженность, с которой авторитетные реформаторы отстаивали идею вечной девственности, тесно переплеталась с тревогами и страхами, связанными с сексуальностью и благодаря Августину широко распространенными в западном христианстве. Требовалось отдалить и самого Иисуса Христа, и его мать от неприятных реалий человеческого воспроизводства, чтобы люди проявляли к ним истинную любовь и благоговение, хотя Церковь, по-прежнему соглашаясь с двумя Вселенскими Соборами, Первым Никейским и Халкидонским, уповала на догмат об истинном человечестве Христа. Если же говорить о сознательном богословии, то здесь крайне важный импульс снова возник благодаря вызову, исходившему не от сторонников основного протестантизма, а от более радикальных его представителей. Кроме того, как отмечали многие из них, обратившись к Библии, Новый Завет действительно говорил о братьях Иисуса – и в этом радикалы были более проницательными и последовательными сторонниками «только Писания», чем Лютер, Цвингли или Кальвин.

Сторонников господствующего протестантизма волновала другая проблема, тоже очень важная для радикалов: утверждение крещения взрослых и отрицание крещения младенцев. И в том и в другом случае авторитет священных текстов ставился под сомнение. Два убеждения, которые, по решительному мнению авторитетных реформаторов, были краеугольными камнями христианства – вечная девственность Марии и необходимость крещения младенцев – имели явно шаткое обоснование в Священном Писании. К несчастью, признавая их, протестанты тем самым делали шаг к признанию церковного авторитета, ставя его наравне с авторитетом Священного Писания, и как радикалы, так и сторонники традиций оказывались под угрозой. Один из представителей лютеран, Герман Буше, случайно выдал секрет во время дебатов с анабаптистами в Мюнстере в 1533 году – в то время, когда в этом злополучном городе еще могли идти дебаты. Признав, что о крещении младенцев в Писании прямо не говорилось, он сказал, что есть много вещей, «о которых Библия не упоминает, но которые, тем не менее, вполне приемлемы – скажем, вечная девственность Марии или то, что в Библии ничего не сказано о крещении апостолов» [14]. Именно об этих спорах стоит вспоминать, когда мы говорим о том, почему идея вечной девственности Марии стала столь важной. Когда в 1527 году Андреас Озиандер, пребывая в Нюрнберге, писал Ульриху Цвингли, что в достаточном доказательстве девственности Марии заключена вся сумма религии, или когда в том же году Иоганн Эколампадий, исходя из поразительно схожих представлений, сообщал тому же Цвингли из Базеля, что от того, будет ли признана вечная девственность Марии, зависит жизнь или гибель всего христианского мира, – они писали так, поскольку радикалы уже успели провозгласить, что Иисус Христос был не более чем пророком [15].

Итак, если мы взглянем на то, как Реформация и Контрреформация повлияли на проявления сексуальности в Европе, то увидим, что изменилось многое. Но нам, как и в случае с колдовством, не стоит забывать про общие убеждения и допущения, которым Реформация не препятствовала – или, по крайней мере, делала вид, что не намерена им препятствовать, – по целому ряду причин, далеко не всегда явных. Люди не всегда поступают так, как им говорят, даже когда с негодованием настаивают на том, что следуют призывам, и ни в одной сфере человеческого поведения это не проявляется так явно, как в сфере сексуальной. История Реформации и Контрреформации полна примеров того, как женщины обращали патриархат себе во благо, и того, как менялись, приспосабливаясь к реальности, иные общественные идеалы. А кроме того, мы, изучая ее, можем стать свидетелями увлекательного диалога между богословием и условиями жизни: иногда христианская теория могла вносить в положение дел необходимые перемены, а иногда богословы находили тайные способы совладать с ситуациями, которые могли выйти из-под их контроля. И если мы хотим рассмотреть Реформацию и Контрреформацию в связи с такими явлениями, как брак, гендер, сексуальность и семья, нам непременно придется оценить огромные пласты практической преемственности и столь же значительных перемен и преобразований – и привести их в равновесие.

Семья в обществе