Реформация. Полная история протестантизма

Впрочем, в тиши своих кабинетов юристы часто оценивали девиантное сексуальное поведение удивительно точно. Возможно, в городских судах Женевы «содомия» и была универсальным обвинением, но в подробных записях, связанных с судебными преследованиями, видно, что они прекрасно могли проводить отличия – и, что интересно, критерии, по которым эти отличия проводились, поразительно совпадают с тем, как понимают на современном Западе сексуальную активность, выходящую за пределы гетеросексуального секса в браке (конечно, с учетом совершенно иного «карательного» подхода). Скажем, в делах, связанных с изнасилованиями, правоведы Женевы ясно понимали, что жертвы, пережив травму, в дальнейшем могут ложно обвинить кого-то в насилии. Они могли определять, когда взрослые совершали сексуальное насилие над детьми, и отделять такие случаи от детских сексуальных экспериментов или от секса, которым занимались взрослые одного пола по обоюдному согласию. Они расследовали мотивы жестокого обращения с детьми, и иногда, очевидно, знали, что насильники и сами не раз подвергались насилию. Впрочем, судебные представители никак не могли понять, почему дети и даже родители не сразу сообщали о проявленной жестокости – об этом свидетельствует то пристальное внимание, какое они уделяли проблеме. Если дело касалось гомосексуальной связи взрослых, женевские судьи, что удивительно, редко обвиняли в однополой любви тех, кто на перекрестном допросе признавался в том, что занимался любовью гетеросексуальной – но к приверженцам только однополой любви они относились совершенно иначе. В этом правоведы игнорировали мнение богословов о содомии как вселенском искушении и приближались к подобию современных представлений об отдельной гомосексуальной идентичности [40].

На самом деле содомия, о которой вещали знатоки закона и духовные авторитеты, стала настолько страшной и чуждой, что обычным людям было трудно связать ее и с тем, чем занимались в обычной жизни они сами, и с тем, что на их глазах совершали другие. Однополая связь, о которой мы узнаем из архивных дел, вовсе не носила беспорядочного характера – напротив, она паразитировала на преимущественно семейной структуре общества раннего Нового времени и становилась предсказуемым последствием того, что люди одного пола регулярно спали в одной постели. Несомненно, гомосексуальная активность позволяла «выпустить пар» до того, как подходил брачный возраст – в те самые «выпавшие годы» – и занимала привычное место в жизненном цикле семьи. Очевидные доказательства мы найдем в некоторых итальянских городах, в тех же Флоренции и Венеции, где осталось множество записей. И хотя северные европейцы с презрением отзывались об итальянцах как о любителях извращений, вероятно, это просто означало, что у южан был иной этикет, по правилам которого они раскрывали в обществе природу своих занятий. Бернардин Сиенский ясно понимал, что этот «функциональный гомосексуальный цикл» присутствует в культуре его родной Тосканы, хотя, естественно, проповедник считал, что это – дорога в ад. Неудивительно, что даже когда жители Северной Европы представали перед судом по обвинению в содомии, они часто приходили в замешательство, узнав, что они, сами того не зная, могли совершить преступление, название которого христианам нельзя даже произносить [41].

Прежде всего, почти во всей Европе, где проходили Реформация и Контрреформация, гомосексуалисты подражали упорядоченной властной структуре семьи, и их связь была характерно иерархичной, где кто-то играл высшую роль, а кто-то – низшую: в нее вступали взрослый и подросток, господин и слуга, школьный учитель и ученик, гувернер и воспитанник, – так что к анархии она ни в коей мере не вела [42]. Образцом таких моделей стали комментарии к классической литературе, унаследованной гуманистами, поскольку античные авторы представляли однополые отношения именно в такой асимметрии – скажем, так они отражены в жизнеописании того же Алкивиада, которым воспользовался венецианский священник Антонио Рокко. Иерархически асимметричные гомосексуальные отношения выполняли социальные и воспитательные функции в однополых институтах общества – особенно в церквях и монастырях, школах и университетах. В таких условиях, где можно было осуществлять контроль, власти, громогласно кричавшие об ужасающем зле содомии, могли проявлять удивительную терпимость или по крайней мере равнодушие.