Реформация. Полная история протестантизма

В пример можно привести два случая из Англии эпохи Тюдоров, когда своим положением злоупотребляли учителя. В 1594 году архидиаконский суд Колчестера вызвал школьного учителя из Эссекса за «чудовищное поведение среди учеников», но, похоже, не предпринял никаких дальнейших действий, когда тот не явился, чтобы ответить на обвинение. Гораздо более громкий скандал случился в Итонском колледже в 1541 году, когда в попытках выяснить, кто украл тарелку, случайно удалось узнать, что директор школы Николас Удалл вступил в сексуальную связь с одним из воспитанников. Удалл был допрошен Тайным советом и ненадолго оказался в тюрьме, но его амбициозная карьера школьного учителя (с горячей любовью к побоям) на какое-то время прервалась, в отличие от написания благочестивых евангельских сочинений и похабных драм, – он был одним из немногих творцов того периода, чьи произведения сохранились до наших дней [43]. Если бюрократический аппарат мог быть настолько непоследовательным, реагируя на вопиющие случаи, то легко предположить, что в обычной жизни к длительной однополой любви тоже относились терпимо, если дело, конечно, не касалось иных проблем, скажем, конкуренции в торговле. Такая же модель – долгое промедление и внезапная внешняя провокация – проявлялась в ряде обвинений в колдовстве [44].

В эпоху, когда в однополой любви проявлялось иерархическое неравенство, а осуждающая литература прежде всего уделяла внимание не идентичности, а самим действиям, только невероятная гибкость ума и непоколебимая самоуверенность позволяли представить однополую связь взрослых, основанную на равенстве и способную продлиться всю жизнь. Это было почти столь же трудно, как вообразить абсолютный атеизм. Конечно, одна социальная модель таких однополых отношений была прекрасно всем известна – речь о положении фаворитов при дворе монархов (таких как Генрих III во Франции, Яков VI (I) в Шотландии и Англии или, если говорить об исторической литературе того времени, Эдуард II в Англии XIV века). Впрочем, такая роль не вдохновляла по нескольким причинам: во-первых, монархи, избиравшие себе фаворитов, были таинственными и возвышенными созданиями, и их поступки казались простым людям чем-то экзотическим и далеким, а во-вторых, общество не одобряло фаворитизма именно потому, что тот подрывал иерархию. Фавориты редко обладали независимым социальным статусом, который бы позволил им настолько сблизиться с одним из помазанников Божьих, не говоря уже о том, чтобы благодаря такому положению отдавать приказы и оказывать покровительство. А если учесть патриархальные представления, станет ясно, что фаворит был для иерархии гораздо опаснее, чем низкорожденные королевские любовницы, не имевшие никакого значения в структурах власти. Литераторы, бывшие нахлебниками королевских фаворитов (скажем, в дни Якова I таким был философ-политик Фрэнсис Бэкон при Джордже Вильерсе, герцоге Бекингеме), тщетно пытались осмыслить положение своих покровителей в терминах другой классической модели – дружбы равных. То, сколь часто они, говоря о таком, испытывали неловкость, прекрасно покажет, как непросто было присваивать характеристики, связанные с принятой ролью [45].

Модель близкой и равноправной однополой дружбы более безопасно и бессознательно применялась в дни суровых бедствий, какими для протестантов становились гонения. Джон Фокс, говоря о письмах, которыми обменивались, оказавшись в заключении при Марии I, будущие мученики Джон Кэрлесс и Джон Филпот, упоминает об их удивительно эмоциональной и даже эротической переписке. Кэрлесс, чью фамилию Филпот не раз обыгрывал в шутливых каламбурах, решил придумать свою любовную игру слов по библейским мотивам: «О, трижды благословенный кубок, в котором Христос сотворил великое чудо, изменив твою природу, сделав воду вином – лучшим из вин, которым Хозяин пира наполнил мою чашу так полно, что я пьян тем же самым от радости Духа» [46]. В качестве параллели можно привести обычай, которому следовали некоторые английские и шотландские священники-пуритане, когда публиковали восторженные религиозные произведения, где их отношения с Христом изображались в свете библейской Песни Песней: Христос был женихом, а они – готовой к браку невестой (мемуары из Шотландии XVIII века предполагают, что сочинения одного из этих служителей, Сэмюэла Резерфорда, иногда, за неимением прочего, читались как порнография). Вероятно, эти пуритане, сами того не осознавая, вторили Иоанну Креста, испанскому мистику, но вряд ли они разделяли его тревоги и волнения – скорее всего, их лейтмотивом, рожденным в протестантском контексте, было пастырское попечение. В любую эпоху представителям женатого духовенства требовалось примирить свою личную мужественность, которую они решительно утверждали, с невероятно важной для пастыря ролью воспитателей и заботливых наставников. Видимо, вскоре пуританские религиозные авторы осознали, что эта женская роль, подкрепленная библейским авторитетом, позволит им «квадрировать круг» [47].