Реформация. Полная история протестантизма

Впрочем, свидетельские показания в суде иногда позволяют увидеть, как люди, вопреки иерархическим моделям и официальному разделению полового акта и сексуальной идентичности, преодолевали подобную риторику: они связали свои инстинкты и действия, влекущие их к однополой любви – и слова о любви между равными. Таким был (женатый) пекарь из Франкфурта-на-Майне Людвиг Буден, который однажды, после страстных объятий со знакомым, уговорил того зайти к нему в дом и переспать с ним, угрожая, что иначе «сойдет с ума» – и это было далеко не единственное его признание в любви к друзьям-мужчинам из тех, что прозвучали за последние два десятилетия XVI века, пока его не начали преследовать светские суды Франкфурта, обычно совершенно равнодушные к таким делам. А в католической Европе бдительные португальские инквизиторы сохранили в своих архивах целую подборку любовных писем, многие из которых повествуют о долгих отношениях, связавших представителей одного пола [48].

Впрочем, есть чувство, что в XVI–XVII веках подобные явления не были массовыми, а то, что можно было бы назвать гей-субкультурой, возникло лишь в самом конце эпохи Реформации, в 1690-х годах. С тех пор некоторые люди выбирали гомосексуальную идентичность и связанный с ней образ жизни открыто и навсегда – и, что интересно, это происходило в двух самых плюралистических городах Европы конца XVII века, Амстердаме и Лондоне. В обоих случаях возникшая гей-субкультура никогда не подавлялась: клубы и пабы, особый язык и общие шутки придали этой полусветской жизни образ, в котором господствовали пародия и ирония. В свою очередь, периодически это повергало в панику блюстителей нравов и вело к гонениям, нацеленным на гомосексуалистов, о чем прежде в Лондоне или Амстердаме раннего Нового времени невозможно было и помыслить, – поскольку в те дни просто не было такого социального явления, из-за которого стоило бы паниковать [49].

Так в чем же была причина этой поразительной революции в западной культуре – и почему она произошла именно в то время? Я полагаю, что в этом новом феномене отразилось то, что общество уже не воспринималось как единый божественный мир – шла десакрализация мира, и церковные предписания и запреты больше не могли выступать в роли гармоничной основы и удерживать ум, воображение и творческие силы людей. В Западной Европе эта раздробленность проявилась прежде всего в Нидерландах и Англии – к этому привели необычные итоги протестантских Реформаций, которые к началу XVIII века не позволяли Церкви последовательно принуждать к соблюдению дисциплины и проводить обучение на большей части территорий. (Позже мы увидим в этих областях еще много примеров плюрализма.) И кроме того, теперь, благодаря развитию экономики, этим странам был неведом голод. Излишков становилось все больше, их распределение возрастало, люди начинали думать о том, как провести досуг, а возможностью выбирать теперь обладали более широкие слои общества, чем где-либо в Европе за все Средневековье и за всю Реформацию, когда и досуг, и личный выбор были уделом крошечной элиты, имевшей все права.

Такой выбор вполне мог предполагать, что человек решит обрести долговременную личную идентичность, отличную от той, которую навязывает ему общество. Впрочем, отметим, что пределы и возможности решения по-прежнему определялись развитием представлений о гендере в обществе как таковом. После отказа от теории «соков» и идей Галена о неразрывной связности полов мужская и женская идентичности расходились все сильнее. И гомосексуальные мужчины в гей-барах Лондона и Амстердама развили третью сексуальную идентичность: мужчину, которого привлекали другие мужчины, но который, стремясь выразить это «немужское» предпочтение, действовал в высшей степени женоподобно. Симметрию в этой схеме создавал четвертый пол, мужеподобная «лесбиянка» – по сути, это слово изобрели в XVIII веке, примерно за столетие до слова «гомосексуал» [50].