Реформация. Полная история протестантизма

Как мы помним (гл. 2, с. 129), 1494 год принес Италии много несчастий: помимо французских солдат, разорявших полуостров на протяжении полувека, пришла и «французская болезнь», которую доктор Джироламо Фракасторо в своем стихотворении от 1531 года окрестил «сифилисом». Какой врач наших дней стал бы исследовать неведомый недуг, сочиняя о нем стихи на латыни, обращенные к музе астрономии? Но Фракасторо поступал именно так – и никто в XVI веке его не высмеивал. Более того, о «французской болезни» он высказывался даже разумнее, чем многие корифеи медицины (Пере Пинтор, валенсийский врач папы Александра VI, дал в этом плане самый практичный совет – узнав о вспышке сифилиса, бежать как можно дальше). Подобно СПИДу в XX веке, «французская болезнь» породила отдельный литературный жанр, поскольку незваным гостем явилась к владыкам и мудрецам мира сего, только в те дни ими были не воротилы с Уолл-стрит и не представители медиа и искусства, а аристократы и духовенство. В Италии ученые эпохи Возрождения всеми силами пытались постичь загадочную болезнь, повергшую их в ужас, и совершенно серьезно спорили о том, может ли та вообще существовать, ведь у нее не было названия на греческом или латыни! Смертельная болезнь с итальянским прозвищем – разве такую можно уважать? Если для нее не находилось слова, известного в Древнем мире, зачем искать лекарство? И даже для того, чтобы просто предположить, что реальность может выйти за пределы знаний давно умершего философа, гуманистам, захмелевшим от античной мудрости, пришлось бы совершить в своем мышлении революцию, на которую не были способны даже умнейшие люди той эпохи.

Пока ученые вели свои споры, против болезни требовались срочные меры, иначе Италию наводнили бы нищие – зловонные, заразные, охваченные страхом. Сифилис, как и движения за возрождение религии, нашел благодатную почву в итальянских городах, и кризис, вызванный им, стал одной из главных сил, благодаря которым возникли молитвенные оратории и Братства божественной любви, сыгравшие столь важную роль в предыстории итальянской Контрреформации (гл. 1, с. 43). Строились новые, особые больницы, часто посвященные Иову – герою ветхозаветной легенды, страдавшему от язв; теперь он стал почитаемым христианским святым и покровителем исцелений от сифилиса. Главная из них, поражавшая своими размерами, находилась в Риме, который, как и ожидалось, входил в число самых пострадавших городов. Больницы назывались Incurabili («Неизлечимые»), и название, к счастью, было неточным, поскольку умирали в них на удивление редко. Одно лекарство, похоже, работало – во всяком случае, больные хотя бы чувствовали, что их лечили, причем, что не могло не радовать, почти без боли. Помогло таинственное дерево guaiacum; из него делали настой, а также примочки для кожных язв. Его случайно открыли в новых испанских колониях – оно произрастало в американских джунглях, доставлялось через океан и стоило настолько дорого, что сама цена могла убедить в его чудодейственной силе. А для сбора средств на оплату лекарства – и всей деятельности Incurabili — милосердные дамы проводили благотворительные акции (интересно, как они назывались – «Всемирный день “французской болезни”»?) [2].

Многие врачи отвергали guaiacum: неведомое лечение неведомой болезни – это было непристойно, да и просто безрассудно. С подозрением к лекарству-панацее отнеслись и протестанты. Пример им подал великий независимый мыслитель и новатор, Парацельс, когда в одном из своих произведений, опубликованных еще в 1529 году, привлек внимание к огромной прибыли, которую получал банкирский дом Фуггеров, владевший монополией на guaiacum (впрочем, Фуггеры, направив прибыль на благое дело, основали в Аугсбурге больницу для лечения оспы; она была крупнейшей в Империи и сохранилась до наших дней – как часть больничного комплекса под названием Fuggerei). Тот же самый банкирский дом в 1517 году финансировал скандальную продажу индульгенций, которую проводил кардинал Альбрехт Бранденбургский – и которая, по сути, породила Реформацию. Парацельс, презрительно усмехаясь, говорил, что guaiacum был не просто бесполезен в лечении, но и свидетельствовал о тайном сговоре, в который вновь вступили Рим и Фуггеры – не просто же так это средство расхваливал другой немецкий кардинал, имперский канцлер Маттеус Ланг? Подобные конфессиональные предрассудки проявлялись и в XVII веке, когда было найдено первое действенное средство от малярии. Его создали иезуиты, проводившие пастырскую работу в Южной Америке, и протестанты очень долго не могли в это поверить – могло ли быть что доброе от Общества Иисуса? [4]