Реформация. Полная история протестантизма

В «Реформации нравов» странным образом сочеталось множество самых разных явлений: усилия сторонников религиозного возрождения XV века; повсеместные страхи, порожденные сифилисом; личные тревоги Эразма; протестантская строгость и решительное намерение католических епископов поступать столь же сурово, как и их заклятые враги. Исходя из этого, можно было бы ожидать, что протестанты начнут совершенно иначе относиться ко всему, что связано с сексом. Но мы сперва обратим внимание на римское католичество – и увидим, что и здесь, где все осталось вроде бы по-прежнему, тоже были свои подводные течения. В конце XVI века, когда старая Западная Церковь смогла восстановить силы, перед ней встала двойная задача: доказать, что она относится к браку и семье так же серьезно, как протестанты, и вновь принудить к обязательному целибату, ставшему в дни ранней Реформации «ахиллесовой пятой» для вражеской пропаганды. Естественно, Тридентский Собор уделил внимание и той и другой проблеме. О браке говорилось прежде всего в декрете под названием Tametsi – одном из последних постановлений, принятых в 1563 году. Как и другие соборные решения, декрет не вступил в силу сразу и повсюду, но установил новый стандарт, а поскольку цель его заключалась в стремлении к единообразию и к устранению реальных сложностей, его поддержали светские правители в католических странах. Он призывал передать Церкви контроль над совершением брака – в точности так, как у протестантов, – и для этого в нем как можно строже оговаривалось, что именно представляет собой брак. Отныне под браком подразумевалось изъявление согласия, провозглашенное в присутствии священнослужителя и двух свидетелей, – так для влюбленных пар резко сократился «диапазон» вариантов, при которых люди давали друг другу брачные клятвы, намереваясь исполнить их в ближайшее время или в далеком будущем.

Благодаря новым правилам, ясным и четким, неизбежно возрастало влияние церковных судов, которые этими правилами распоряжались, – это было частью общего ужесточения контроля со стороны церковных властей. Мужья и жены, недовольные своим браком, охотно шли в суд, надеясь найти в правилах тот или иной аспект, который показал бы, что их брак никогда не существовал. Это превратилось в крупный бизнес: спустя столетие после Tametsi жители Венеции представляли ко двору патриарха (высшего сановника Венецианской Церкви) примерно по одному прошению о раздельном жительстве в месяц и около четырех прошений о полном расторжении брака в год. Были миряне, которые толковали эти правила сами. Один обиженный венецианец в 1645 году – по крайней мере с его слов – выяснил, что его вторая жена расторгла через суд не менее трех своих предыдущих браков, прежде чем решила, что он должен стать ее последним богатым супругом. Такие хитрые «игры» с системой все больше убеждали светских правителей Венеции в том, что церковные суды слишком снисходительны к коварным и непослушным женам в своем желании защитить их от мнимой эксплуатации со стороны мужчин. Впрочем, поскольку дело происходило в Венеции, светские власти создали свой конкурирующий суд, и в конце концов именно он стал вести все судебные разбирательства, связанные с нарушением брачных клятв [15].

Тем не менее Католическая Церковь и Содружество в целом поддерживали институт семьи и говорили о том, что она священна. Испанские светские власти прекрасно понимали, что им нужны люди – и в королевствах, и в обширной заморской империи, тем более что с 1596 по 1650 год резко сократилось и население полуострова (с 8,5 млн человек до 6,5 млн), и среднее число людей в одной семье (с пяти до четырех). Причиной тому стали и стихийные бедствия, и катастрофа, сотворенная самими испанцами – изгнание из страны представителей других рас [16]. Новое внимание к семье, заметное уже в XV веке, позволило найти и уместную риторику, и эталонный образ – им оказалось Святое Семейство (Иисус, Мария и Иосиф), отчего статус Иосифа стал намного выше. До XV века мы почти не встречаем его в западной христианской иконографии, и в средневековой священной драме он, как правило, играл комическую роль: пожилой маленький еврей, слишком глупый, чтобы с готовностью признать, что его невеста забеременела чудом. Но в мгновение ока он превратился в культовую фигуру. Теперь ему приписывали благородное происхождение; его прославляли такие служители Церкви XV века, как Жан Жерсон и Бернардин Сиенский; праздников в его честь становилось все больше, и они отмечались все более торжественно. Позже ему пел дифирамбы Франциск Сальский, Тереза Авильская назвала его своим духовным отцом, а со временем он начал играть огромную роль в религиозной жизни Испанской империи, уступая лишь Деве Марии, – сперва его провозгласили покровителем Мексики, а с 1679 года – защитником Испании.