Реформация. Полная история протестантизма

Так почему же акции святого Иосифа так возросли в цене? Это произошло, поскольку важным было само Святое Семейство: благодаря ему в тех условиях, где присутствовали разные местные модели семейного уклада, возникал образ моногамной (во многом нуклеарной) семьи. Впрочем, статус Иосифа в Святом Семействе поднимал вопросы, которые требовалось подробно обсудить – из-за них в официальном взгляде католиков на семейную жизнь возникли конфликты. Образ Иосифа не благоприятствовал идее, согласно которой главную роль в браке играло деторождение, – предполагалось, что Мария была вечной девой, а значит, брак, скорее всего, не был консуммирован (впрочем, библейские упоминания о братьях и сестрах Иисуса порой объяснялись тем, что те были детьми Иосифа от предыдущего брака). В конце XVI века один японец-неофит, Фабиан Фукан, именно по этой причине отказался от христианской веры, которой его научили иезуиты: «Иисус родился от пары, поклявшейся в целомудрии. И это идеал добродетели? Всему миру известно, что мужчина и женщина должны вступать в брак. Это закон природы, и противиться ему – зло» [17]. Испанская инквизиция, понимая суть проблемы, рекомендовала художникам сохранять в образе Иосифа разумный баланс. Он не должен был выглядеть слишком молодым, чтобы не показалось, что ему не хватает жизненной мудрости, но и слишком старым его изображать не стоило – иначе бы он стал походить на пресловутого мужа-рогоносца.

И все же благодаря положению «обманутого» мужа образ Иосифа много значил в религиозном наставлении. Он опровергал распространенное среди мирян предположение о том, что настоящий мужчина непременно должен быть прекрасным любовником, и позволял духовенству говорить о целомудрии как о важной мужской добродетели. Можно было указать и на то, что Иосиф, сперва заподозрив жену в прелюбодеянии, не отверг ее – это был прекрасный урок прощения в непростой супружеской жизни. Сомнения и страхи Иосифа даже наделяли его чертами страдающего мученика и могли вдохновить мужчин, тревожившихся о своем статусе в семье. Более того, именно благодаря Иосифу коренные народы Испанской империи получили модель обращения, ведь он, в конце концов, был вторым, кто услышал о Боговоплощении – и осознал в беременности Марии великую истину, заблиставшую над миром, точно солнце. И кроме того, святой Иосиф – правда, совершенно иначе – мог бы утешить многих английских католиков, которые после Реформации стали «церковными папистами». Им приходилось посещать протестантскую приходскую церковь, чтобы на семью не наложили штраф или не забрали землю, в то время как их жены, оставшись дома, совершали католические обряды. Эти «церковные паписты», подобно Иосифу, ради близких шли на страдания и приносили в жертву свои моральные убеждения и свою несложную роль главы семьи, а их жены, оставаясь неоскверненными, хранили истинную веру, как и Мария с ее священным бременем материнства.

Конечно же, Дева Мария неизменно присутствовала и в церквях, и в жизни простых католиков. Но и в ее образе заметны перемены. По мере того как Иосиф приобретал все больше черт идеального мужа, Мария становилась более спокойной. Мы уже отмечали (гл. 2, с. 121), что средневековые проповедники уделяли большое внимание телесному аспекту роли Марии, восторгаясь ее импульсивными проявлениями в мистериях Воплощения и Искупления; в искусстве позднего Средневековья ее часто изображали теряющей сознание от горя. Но когда кардинал Каэтан осудил этот мотив, а к чувствам и телу стали относиться суровее, проповедники Контрреформации стали меньше говорить о телесной природе и больше внимания уделяли духовному аспекту отношений Марии и Иисуса, а в образе Марии прежде всего усматривали уступчивость, молчание и смирение. Когда в церковном искусстве периода барокко вновь стали изображать экстравагантных женщин, падающих в обморок, эта роль, как правило, отводилась уже не Матери Божьей, а провидицам, скажем, той же Екатерине Сиенской, жившей в XV веке и считавшей, что она вступила в мистический брак с Христом, или Терезе Авильской из XVI столетия (впрочем, вряд ли Тереза обрадовалась бы, увидев себя в таком оргастическом экстазе, в каком она предстает на знаменитой скульптуре Бернини, изваянной в середине XVII века в Риме). И точно так же привычный в Средневековье образ Богородицы, кормящей грудью маленького сына, постепенно исчезал из церковного искусства Контрреформации, поскольку теперь казался слишком грубым и непристойным.