Реформация. Полная история протестантизма

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, после 1547 года; перед вами его стандартный портрет в эпоху Реформации. Лишь в XVII веке, в более благопристойном англиканстве, нормативным стал его ранний портрет, написанный в 1545 году, на котором архиепископ гладко выбрит

Генрих Буллингер, антистес Цюриха

На первый взгляд поразительно то, что новое отношение к браку, заимствованное духовенством протестантской Европы у Эразма, сочеталось с признанием того, что иногда браки могут оканчиваться, о чем следовало объявлять с помощью механизма развода. По сути, это логически проистекало из протестантской революции в богословии: отказавшись видеть в браке таинство, протестанты вернулись к первоначальному представлению о нем как о договоре, заключенном между двумя людьми, и даже если договор был благословлен Богом и Церковью, сама его природа подразумевала, что он мог быть расторгнут. И хотя на средневековом Западе брак понимали как таинство и развод был невозможен, Мартин Буцер первым заговорил о нем, причем намного великодушнее, чем некоторые из более поздних комментаторов. Он считал, что после развода и мужчина, и женщина должны иметь право на повторный брак, и также подчеркнул, что к женщинам, с которыми плохо обращаются, следует отнестись как можно более справедливо. Стремление судить беспристрастно привело к тому, что Буцер проникся сочувствием к бедной Екатерине, королеве Арагона – и так же, как и папа, разозлил Генриха VIII, отказавшись предоставить королю достойное богословское оправдание для аннулирования его нежелательного брака; в данном случае оправдания не было ни для развода, ни для отмены. Более того, и Буцер, и Филипп Меланхтон повергли набожного монарха в ужас, предложив ему решить свои брачные дилеммы через двоеженство – в конце концов, это было совершенно нормальной практикой у еврейских патриархов, о которых повествовала Книга Бытия. Как известно, в 1539–1540 годах они склонили к двоеженству, на которое не решился король Генрих, другого европейского монарха, Филиппа Гессенского – и тем погубили свою репутацию (гл. 5, с. 280) [46].

То, сколь безрассудно смело высказывались о браке Буцер и Меланхтон, покажет нам, как изменчивы были воззрения протестантов, связанные с этой темой, в первые десятилетия Реформации. Протестанты обрели свободу, позволившую им стать радикалами, лишь потому, что разрушили традиционное богословие таинств – точно так же и Лютер, размышляя о загробной жизни, допускал радикальную идею сна души, поскольку отверг доктрину старой Церкви о Чистилище (гл. 14, с. 645). В эпоху, когда религиозные конфликты обострились до предела, появилась еще одна волнительная идея, рушившая все устои и при этом совершенно библейская, поскольку ее выразил христианин-новатор, чей авторитет был неоспорим – Павел из Тарса, заложивший бомбу замедленного действия в Первом послании к Коринфянам (1 Кор 7:12). И хотя он предположил, что в браке, где один из супругов – христианин, а другой – неверующий, христианам не следует стремиться к расставанию, он сделал это очень осторожно, высказав лишь личное мнение («Я говорю, а не Господь»), и далее постановил, что неверующий супруг вполне может счесть себя обязанным расстаться с супругом-христианином. Мартин Буцер не раз обсуждал эту «паулианскую привилегию» и говорил, что тот, кто осознанно вступает в брак с неверующим супругом, совершает грех. Но в словах апостола не было категоричности – и Буцер, обратив это себе во благо, изложил ряд условий, при которых он был готов зайти еще дальше Павла и позволить верующим по собственной инициативе расторгать такой брак. И если Буцер мог так бесцеремонно поступать с посланиями апостола Павла, неудивительно, что многие евангельские христиане проявляли такую инициативу и разрывали отношения с ненавистными супругами-папистами [47].