Реформация. Полная история протестантизма

Возникает впечатление, что самые разные обстоятельства, словно бурные реки, сливались воедино, рождая новый феномен. Некоторые современники тоже пытались понять, почему в церквях Массачусетса столь высока доля женщин. Одно объяснение, которое дал Коттон Мэзер, один из самых известных священников в Массачусетсе конца XVII века, особенно заслуживает внимания. Он считал, что женщины относятся к нравственности намного серьезнее мужчин, поскольку постоянно помнят о риске смерти при деторождении [74]. Прав он или нет, его представление было очень важным, поскольку он отошел и от традиционных медицинских разговоров о «телесных соках» и неразрывном гендере, и от пренебрежительных богословских комментариев Августина о женской природе. По мере того как женщины проявляли себя более благочестивыми, чем их мужчины (и, к счастью для священников, возможно, больше ценили труд духовенства), древний христианский стереотип, гласивший, что женщины от природы менее мужчин склонны к порядку и более уязвимы для сатанинских искушений, утратил свою убедительную силу. А теперь мы подходим к феномену, о котором уже говорили в другом контексте: радикальной реконструкции взаимоотношений полов, ознаменовавшей «великий водораздел» между мужской и женской идентичностью (гл. 15, с. 679, 697–698).

Во всем этом есть еще один общий фактор, с которым мы тоже уже встречались. В Нидерландах, в Англии во время Гражданской войны и Междуцарствия, а также во все более ярком религиозном разнообразии англоязычных стран Северной Америки люди в самом скором времени получили возможность выбирать, и постепенно она проявилась и в других областях западной культуры. Амстердам и Лондон стали одними из первых мест, где размах, ритм и ресурсы столиц позволяли сформировать свою идентичность и образ жизни, прежде всего благодаря выбору добровольных ассоциаций, клубов, театров, приходских церквей, неортодоксальных церквей или тех или иных путей для почитания Бога. Эти города-потребители были раем для мошенников, ведь теперь очень многие, а не только избранные, могли в непростой городской жизни воссоздавать свой собственный образ, а это мало чем отличается от игры на доверии. Я утверждал (гл. 15, с. 698), что это новшество проявилось, помимо прочего, в том, что все больше людей могли выбирать сексуальную идентичность, возникшую в точно таких же европейских условиях в конце XVII века: в Амстердаме и Лондоне появились первые широко распространенные мужские однополые субкультуры Западной Европы. Более того, не случайно именно в этих городах впервые начала слабеть принудительная дисциплина «Реформации нравов», столь тщательно соблюдаемая с начала XVI века. Многие не проявляли никакого желания оплакивать ее кончину.

Одним из наиболее поучительных доказательств этого был позорный провал в Англии «Обществ Реформации нравов» – тех самых организаций, которые дали историкам столь полезный ярлык. В 1690-х годах такие общества на добровольной основе возникали в Лондоне и других провинциальных городах и были призваны блюсти публичную мораль, взяв на себя эту задачу по очень веской причине: в условиях шаткого, но в конечном итоге необратимого религиозного плюрализма, пришедшего в Англию после Славной революции 1688 года, церковные суды уже не могли поддерживать социальную дисциплину. Общества представляли собой шаткую «разноцветную» коалицию всех, кто скорбел об утрате «жесткой руки»: разочарованных пуритан, встревоженных епископов и сторонников Высокой Церкви, желавших восстановить свою власть. Они стремились создать широкую сеть осведомителей и узнавать от них о сексуальных и социальных проступках других людей – о богохульстве, о нарушении субботы, о «похотливости», о содержании публичных домов, – для того, чтобы преступники могли предстать перед судом.

Протестантская версия испанской инквизиции набрала очень мало осведомителей-новобранцев. Еще полвека тому назад, в период Междуцарствия, Англия намучилась с пуританами, желавшими внести улучшения в старую церковную дисциплину. К 1730-м годам Общества Реформации нравов приказали долго жить, чему способствовали их внутренние доктринальные ссоры. Новая городская культура Англии была неблагосклонна к соглядатаям-моралистам, и хотя в дальнейшем англичане на целый век, по крайней мере внешне, приняли викторианскую строгость, публика с тех пор почти не изменила своего мнения. А слежкой теперь заняты журналисты таблоидов, и их цель – развлечь публику и получить свои деньги [75].