Реформация. Полная история протестантизма

Иберийское фиаско 1490-х годов оставило свой след на христианских волнениях XVI века. В Испании после него возникла особенно нетерпимая форма официального христианства, и ее приверженцы, словно одержимые, стремились принудить всех к соблюдению католических норм. Но помимо этого, появилась и другая форма религиозного выражения, которой было уготовано яркое и изменчивое будущее. Мы уже видели, как боль, волнения и неясность, порожденные уничтожением мусульманской и еврейской цивилизации в Испании, питали испанский христианский мистицизм – и речь не только о кармелитской духовности Терезы Авильской и Иоанна Креста, которым удалось удержаться в границах официальной Церкви, но и об аморфном движении алюмбрадов (гл. 2, с. 95–96). А потом, благодаря мистику-богослову Хуану де Вальдесу и другим беженцам из Испании, среди которых порой были и более откровенные криптоиудеи, христианство алюмбрадов проникло в Италию и повлияло на Spirituali.

В свою очередь, в 1540-х годах, когда Spirituali пребывали в рассеянии, итальянские евангелические христиане распространились по всей протестантской Европе в своей диаспоре (гл. 5, с. 283–286; с. 317–319). Многие из этих итальянцев проявили удивительную независимость, когда им позволили мыслить свободно – опять же, здесь оказал свое влияние испанский криптоиудаизм. Они во многом способствовали унитарианству, процветавшему в Восточной Европе, особенно польскому движению, названному «социнианством» по имени итальянца Социна (гл. 8, с. 421). Католическая Испания и Жан Кальвин произвели на свет классического мученика радикальной религии – Мигеля Сервета, который в стремлении воссоздать христианство вдохновлялся событиями, произошедшими на его родине, в Иберии. Все эти волнения ставили перед христианской ортодоксией вопросы, на которые та ответить не могла, а теперь ей пришлось еще и столкнуться с сефардскими евреями Амстердама – новой силой, порождавшей сомнения [42].

Конечно же, в сомнениях не было ничего нового. В то время их, как правило, называли атеизмом – точно так же, как сексуальные практики, вроде как не одобряемые обществом, получали ярлык «содомии». Нам сложно представить, в чем именно они проявлялись на протяжении всего периода Реформации и Контрреформации: любой, кто открыто признавался в сомнении или неверии, шел на добровольное самоубийство, а священники и пасторы, из благих побуждений, несомненно, стремились успокоить страхи прихожан, а не рисковать их жизнями, разоблачая и фиксируя случаи «атеизма». Исключением, что неудивительно, были различные инквизиции, которые в своем стремлении очистить мир сохранили драгоценные фрагменты неверия или исступленной веры, о которых никто другой не стал бы писать, сочтя это неуместным. Римская инквизиция (уже известная современным читателям) нашла Доменико Меноккио, мельника из Фриули в Северной Италии, который при помощи горстки книг и полученной в наследие дуалистической ереси переосмыслил христианскую весть: сотворение космоса Богом он сравнивал с тем, как сливки свертываются в сыр, говорил, что ангелы появились так же, как в сыре заводятся черви, и кроме того, считал, что исповедоваться дереву можно с тем же успехом, что и священнику [43].

В сборниках обвинений, составленных испанской инквизицией в конце XV века, – тех немногих, что сумели сохраниться до наших дней, – нам тоже откроется целый мир неверия и шуток на религиозные темы, но мы не найдем там ни гнева, ни разочарования евреев-конверсо; скорее, это просто болтовня, рожденная скукой, и разговоры ни о чем. «Да пребудет с тобой мир!» – провозгласил в 1490-х годах приходской священник в одной испанской деревне, распевая Евангелие на латыни. «Сказал осел капусте!» – отозвался на испанском служивший Мессу алтарник, цитируя популярную в то время песенку [44]. Вряд ли это можно назвать глубоким сомнением, способным разрушить ткань христианского мира. В таких шутках редко находят выражение сколь-либо ясные и связные религиозные воззрения. И те, кто облечен властью и находятся на ответственных должностях, никогда бы не стали приветствовать подобную ветреность или независимость ума – хотя, конечно, и они порой отпадали от благодати, перебрав с алкоголем.