Реформация. Полная история протестантизма

Вызов, который эта проблема поставила перед тридентским католичеством, был двойным. Во-первых, фиаско потерпела энциклика папы Павла VI Humanae Vitae (1968), запрещавшая использование контрацептивов и обнародованная вопреки советам обеспокоенных экспертов. Подавляющее большинство католиков Европы и Северной Америки, пусть и без особой помпезности, отвергли повеление папы – это был первый подобный случай в истории папства со времен Реформации, поразивший понтифика и ставший для него очень болезненным. Вторая проблема, плоды которой мы все еще пожинаем – это разоблачение жестокого обращения с детьми со стороны духовенства и религиозных деятелей Церкви. Это был страшный удар по репутации церковной иерархии в англоязычном католическом мире, и если католики в других культурах отреагируют так же, когда осознают то, что произошло, последствия для римского католичества скорее всего, будут очень плачевными. Этот кризис заставляет спросить – а обязателен ли целибат для священников? И вопрос этот грозит Церкви не меньше, чем все те, какие задавали протестанты в первые десятилетия Реформации.

Перед протестантизмом стоит не менее серьезный вызов: в западных обществах все шире признают гомосексуализм и гомосексуальную идентичность как правомерный и ничем не примечательный вариант выбора, предоставленный людям. Это вопрос авторитета Библии. Пусть даже богословы, ведомые благими намерениями, вертятся, как уж на сковородке, лишь бы убедить нас в обратном, но усмотреть в Библии одобрение гомосексуальной активности – не говоря уже о том, чтобы увидеть в ней четкое представление о гомосексуальной идентичности – очень и очень сложно. Остается только одно: либо строить свою жизнь по моделям, изложенным в Библии, и исходить из библейских предположений, либо сказать, что в этом, как и во многом другом, Библия просто неправа. Есть и другие проблемы, которые могли бы стать основой для такого решительного выбора: после того как нацисты в 1940-х годах предприняли ужасную попытку уничтожить мировое еврейство, некоторые христиане воочию увидели тот неприкрытый антисемитизм, которым пронизаны многие разделы Нового Завета. С другой стороны, большинство в наши дни предпочло забыть, что Новый Завет признает рабство как естественное явление общественного строя, хотя когда-то западные христиане на этом основании оправдывали транспортировку в Америку неисчислимого множества африканских рабов.

Вместо этого полем битвы стал вопрос гомосексуальности – он, словно линия фронта, разделяет тех, чьи взгляды на авторитет Библии основаны на общих предпосылках, свойственных западному обществу либо до начала XVIII века, либо после него. Вопрос этот глубоко символичен и грозит расколоть многие Церкви в западной традиции. Четкого разделения мы не увидим даже среди тех протестантов, которые называют себя евангелическими христианами, желая показать, что им близки идеи «возрождений» XVIII века и Великого пробуждения. Возможно, у консервативных католиков и консервативных евангелических христиан в этом вопросе найдется больше общих тем для общения друг с другом, чем с их единоверцами, разделяющими иное мнение. Конечно, есть еще «разделившийся дом» наследников Реформации и Контрреформации, только теперь его границы проведены в иных местах. А исход этих споров по-прежнему остается одним из ключевых «вопросов без ответа», с которыми западной культуре предстоит иметь дело в новом столетии.

Новые вызовы предстоят и восточному христианству. Возможно, знакомство с историей Реформации окажется для него полезным, поскольку оно сейчас противостоит той же культуре Просвещения, с какой сталкивались протестантизм и католичество, но Реформации в православии не произошло. По иронии судьбы, от модернизма его уберегли враги: сперва – Османская империя, в которой православная вера была на вторых ролях, а потом – русские коммунисты, устроившие жестокие гонения. Теперь же ничто не препятствует его «очной ставке» с плюрализмом и первичностью выбора, свойственными современному Западу, и этот опыт, вероятно, будет травмирующим.