Реформация. Полная история протестантизма

Этот новый акцент в выражении благочестия сильнее проявлялся в городах: там было больше книг (а вскоре появилось и намного больше типографий и школ), чем в деревне. Скорее всего, более демонстративная, физическая сторона религии ассоциировалась с сельской жизнью и недостатком образования. К такой религии относились снисходительно или даже с неприязнью, считая ритуалы и реликвии менее важными, чем то, что тексты могут сказать верующему, ищущему спасения. Историки XII века знакомы с более ранним выражением таких взглядов. В то время произошел внезапный всплеск интереса к классической литературе и шла охота за древними манускриптами, но тогда читатели составляли гораздо меньшую часть населения, и практически все они принадлежали к духовенству [33]. В XV веке это отношение распространилось на гораздо более широкую группу состоятельных и хорошо образованных мирян: торговцев, дворян, юристов – тех, кому предстояло сформировать готовую аудиторию для протестантской проповеди, презревшей старые ритуалы богопочитания и набожности. И все же, хотя это настроение определенно нашло прямое выражение в протестантских Реформациях, оно уже процветало в образе мыслей главного нового отклонения в интеллектуальной жизни Европы позднего Средневековья – в движении, известном как гуманизм.

Гуманизм: новый мир из книг

Может показаться, что гуманизм – явление сложное, которое не поддается точному определению. В частности, причина в том, что никто не использовал это слово в первую эпоху гуманизма. Историки начала XIX века создали этот термин из слов, которые действительно звучали в конце XV века, когда о свободных предметах в университетской программе (предметах, не связанных с теологией) говорили как о humanae litterae (о литературе, обращенной скорее к человеческому, а не к божественному), а ученого, который проявлял особый интерес к этим предметам, называли humanista [34]. Еще одна сложность в том, что слово «гуманист» в наше время обозначает тех, кто отвергает притязания религии, явленной в откровении; для движения, которое мы рассматриваем, подобное было нехарактерно. Даже если некоторые гуманисты XV–XVI веков могли в узком кругу заигрывать с такой идеей, признание в этом стало бы равносильно самоубийству. Пара-тройка эксцентричных натур, вроде итальянского аристократа-платоника Джованни Пико делла Мирандола, могли в душе предпочитать христианству богов Древней Греции и Рима, но, опять же, говорить об этом было небезопасно. В любом случае подавляющее большинство гуманистов были искренними христианами и желали направить свой энтузиазм на исследование и провозглашение своей веры.

Я не прошу простить меня за то, что я так «закопался» в словах и определениях: гуманисты были одержимы словами и применением слов. Если мы останемся столь же педантичными и в дальнейшем, то научимся избегать фразы, которая сейчас стала почти что синонимом гуманизма: «Новое учение». Это совершенно неверный путь. Термин применяли в XVI веке, но он обозначал иное – так католики оскорбительно именовали богословие протестантов, или евангелических христиан, и его, как мы увидим в главе 3, ни в коем случае нельзя приравнивать к гуманизму [35]. Напротив, с гуманизмом полезно ассоциировать другой термин – «Возрождение». Он передает правильный нюанс: хотя в Европе с XIV по XVI век происходило что-то новое, это воспринималось как повторное открытие чего-то очень старого. Петрарка, итальянский поэт-гуманист XIV века, настолько восхищался поэтическими достижениями своего старшего современника Данте Алигьери, что заявил, будто они представляют собой «возрождение» (renascita) поэзии, не уступающей всему, что было написано в Древнем Риме. А потом ученые XIX века использовали это слово в его французской форме (Ренессанс) для описания культурного феномена, который представляли гуманисты.