Реформация. Полная история протестантизма

Еще одно выражение, к которому стоит обратиться – «гражданский гуманизм». Оно призвано описать образ мыслей тех гуманистов, которые уделяли особое внимание древнему обществу, чтобы увидеть, как можно перестроить их собственное общество и правительство ради общего блага. Как правило, они стремились создать республиканскую форму правления, в каком-то смысле унаследованную от древних Афин или Рима, хотя другие, «княжеские гуманисты», решили, что власть лучше всего сосредоточить в руках одного человека (стоит отметить, что князья могли оказывать очень щедрую финансовую поддержку гуманистическому учению). Первым о гражданском гуманизме заговорил современный немецкий ученый Ханс Барон. Он рассуждал о том, почему гуманизм впервые появился в Италии XIV–XV веков, и подчеркнул особые политические условия, возникшие там: разительные контрасты в формах правления, проявленные сильнее, чем где-либо в Европе, а также невероятный политический хаос и конфликт. Так что у граждан великих городов и княжеств Италии был особый стимул для бесед о природе власти, и когда они пытались оправдать республиканское или монархическое правление перед врагами или потенциальными сторонниками, они искали прецеденты в наиболее впечатляющих и успешных содружествах, о которых повествовали учебники истории – в городах классической Греции и республиканского или имперского Рима [36]. Более того, Италия, более чем какая-либо иная часть Европы, располагала преимуществом – «энциклопедией древности, погребенной в ее земле»: материальные шедевры искусства и архитектуры, уцелевшие в самом сердце Римской империи, выступали прямо из-под ног, и их громадные каркасы возвышались над селами и городами, словно насмехаясь над всем, чего итальянцы достигли в Средние века [37].

Выйдя из этой путаницы определений, мы можем теперь сложить воедино картину гуманистической идентичности. Гуманизм вовсе не был «новым учением», а представлял собой переориентацию учения старого. Вместе с ним пришло новое обращение и новое уважение к тем разделам традиционной науки, которые считались второстепенными в средневековых университетах: небогословским частям учебных программ по искусству, особенно поэзии, ораторскому искусству и риторике (искусствам политического убеждения с помощью устной и письменной речи). Гуманисты любили и ценили слова. Они видели в них силу, которую можно активно использовать для изменения человеческого общества к лучшему. Слова, рождавшие такое волнение, были найдены в древних текстах давно исчезнувших обществ: Древней Греции и Рима – где тоже верили в преображающую силу поэзии, ораторского искусства и риторики. Замысел по преображению мира требовал как можно яснее представить картину древних обществ, а значит, были необходимы как можно более четкие и подробные версии текстов – тех, в которых говорилось, как эти общества думали и действовали. И если определить гуманизм довольно широко, но все же достаточно для наших целей, то можно сказать так: он состоял из осознания того, что в жизни есть нечто большее, чем Средневековье. А кроме того, можно назвать гуманиста редактором.

Древние тексты волновали многих и раньше. Так, историки говорят о неожиданном влиянии рукописей на интеллектуальную жизнь в Европе IX и XII веков как о двух равноправных Ренессансах. Но в новую эпоху Возрождения это влияние оказалось гораздо более широким, поскольку технология печати на бумаге позволяла намного быстрее распространять копии и намного лучше содействовала возрастанию грамотности, связанной с этими нововведениями, а благодаря этому исследователи, в свою очередь, уделили намного больше внимания поиску древних рукописей, часто пылившихся в библиотеках соборов или монастырей еще с давно минувших дней, когда люди в очередной раз восторгались прошлым. Более того, в ходе этой последней охоты за сокровищами появилось еще много греческих рукописей. Средневековая Западная Европа располагала удивительно малым числом произведений греческой литературы; текст таких главных трудов, как, скажем, эпопеи Гомера, был малоизвестен до XV века. По сути, до тех пор очень немногие ученые имели хотя бы смутное представление о греческом языке. Если они и знали какой-либо другой язык, кроме латыни, то, скорее всего, им был иврит – по той веской причине, что на Западе практически не осталось сколь-либо выдающихся греков, но зато было много еврейских раввинов, любящих поспорить, и они довольно искусно ставили под сомнение истины христианства, поэтому их доводы требовалось опровергать со ссылками на еврейскую литературу, и теперь западным гуманистам приходилось овладевать новым языком – иначе они бы не смогли извлечь ничего полезного из текстов, столь неожиданно им доставшихся.