Реформация. Полная история протестантизма

Как установить подлинность в этом опьяняющем хаосе сведений? Одним из критериев должна быть оценка текста во всех отношениях – его содержание, датировка, происхождение, мотивы, даже его внешний вид; столь многое зависело от точности текстов. Значит, предстояло разработать методы, позволяющие отличить достойный текст от искаженного. Внимание обращали на то, как он был написан и звучал ли он сходно с текстами, надежно датированными тем же историческим периодом. Историческая достоверность приобрела новое значение, став главным критерием авторитета. В прежние века монахи с радостью – и с огромным размахом – подделывали во славу Божью документы, в частности – хартии, подтверждающие права их монастырей на земли и привилегии. В их мире было слишком мало документов, и им требовалось сфабриковать авторитет, доказав то, что они в глубине души считали правдой. Но теперь подобное было запрещено. «Источник» авторитета, или, по-латыни, fons, теперь перевешивал безоговорочную репутацию auctoritas. Ad fontes, назад к истокам – провозгласили гуманисты, и протестанты переняли этот боевой клич. И поэтому наше раннее определение гуманиста как редактора остается актуальным: человек, наделенный необходимыми интеллектуальными навыками, мог превзойти многовековой авторитет, даже самый великий авторитет в средневековой Европе – Церковь.

Печально известным примером того, как ученые XV века опровергли подлинность почитаемого текста, была подделка VIII века – документ, притязающий на право считаться даром императора Константина I, обращенного в христианство в IV веке, и дающий папе римскому широкие полномочия во всем христианском мире. Примечательно, что трое разных ученых, работавших независимо – немец, будущий кардинал Николай Кузанский в 1432–1433 годах, итальянец Лоренцо Валла в 1440 году и английский епископ Реджинальд Пекок в 1450 году – пришли к выводу, что стиль этого «Константинова дара» совершенно не соответствовал IV веку, и это в тот же миг разрушило опору папской власти. Гуманисты восторженно подражали методу Валлы, когда пытались отделить легенды от фактов в житиях церковных святых. Валенсийский гуманист Хуан Луис Вивес, достойнейший наставник английской королевы Марии I, впоследствии ставшей ультрарелигиозной, легко и беззаботно выразил свое презрение к популярному доминиканскому сборнику житий – главному тексту для любителей паломничества на протяжении трех столетий: «Сколь недостоин Бога и христианина этот рассказ о святых – “Золотая легенда”! Не знаю, почему ее назвали “Золотой” – похоже, ее писали люди, чьи уста из железа, а сердце из свинца» [40].

В конце концов так предстояло проверить и центральный документ христианской Церкви, ее первоначальный fons – Библию. Теперь работа гуманистов со словами имела решающее значение, поскольку слова Библии были переводами на многих разных уровнях. Христиане видели в них истолкования того, что уготовил роду человеческому разум Божий, но помимо этого окончательного перевода, направленного от совершенного к несовершенному, библейские тексты воспринимались в различной степени удаленности от людей, написавших их изначально. Средневековое западное христианство знало Библию почти исключительно в латинском переводе IV века, и делал этот перевод – Вульгату, иными словами, «Общепринятую Библию» (см. илл. 2) – святой Иероним. С 1450-х годов, когда печатная форма Вульгаты была приведена к стандарту, в различных частях рукописных версий выявили ряд повторяющихся ошибок, допущенных переписчиками, но оказалось, что их легко исправить. Затем гуманисты стали «просеивать» сам текст Вульгаты. Прежде чем появиться на латыни, Еврейская Библия (христианский Ветхий Завет) была переведена на греческий – по большей части в версии, завершенной во II веке до нашей эры и известной как Септуагинта. Она содержала ряд заметных ошибок, сделанных при переводе с иврита, и такие отклонения интересовали ученых-гуманистов точно так же, как они издавна завораживали еврейских комментаторов Священного Писания. Впрочем, они не угрожали христианскому пониманию веры. Иероним сделал все возможное, когда переосмысливал еврейский текст, стоящий за Септуагинтой; тем не менее недостатки остались.