Реформация. Полная история протестантизма

Неудивительно, что некоторые гуманисты, взволнованные новизной своих занятий, как будто призывали к революции, когда возвещали о своих достижениях за счет полученных прежде знаний. Если говорить по факту, это было юношеское самоутверждение, основанное на интеллектуальной дисциплине нового рода, которая прежде в университетах подчинялась теологии и (как бывает, когда подростки отстаивают свои права) раздражала старших профессионалов, имевших все основания гордиться традиционной образованностью и негодовать при виде заносчивых любителей. Так, университетские богословы набросились на Лоренцо Валлу за самонадеянную критику библейских текстов, уподобив ее «посыланию серпа своего на чужую жатву»; это стало обычным обвинением против гуманистов [42]. Многие гуманисты предпочли вообще не входить в традиционную университетскую систему. Они работали над выпуском своих научных изданий в тесном сотрудничестве с печатниками, которые, как правило, устраивали мастерские не в университетских городах, а в крупных коммерческих центрах, откуда их книги могли широко распространяться. Многие гуманисты также усматривали пользу в том, чтобы поступать на службу к богатым и влиятельным – те нанимали их как мастеров словесного искусства, для создания официальных документов на сложной цицероновской латыни, и тем поддерживали свой престиж среди других влиятельных людей.

Таким образом, ученые-гуманисты могли легко изобразить себя как людей, нацеленных на практическое воплощение своих идей, тесно связанных с обычной жизнью и делами власти, а не как академиков, затворившихся в башне из слоновой кости и зря тративших время на споры о том, сколько ангелов танцуют на острие одной иглы (эту знаменитую карикатуру на схоластику придумали гуманисты). Если взглянуть на этот контраст не столь фривольно, его можно было расценить как спор о верной дороге к истине. Что было лучше: убедительная риторика, владение которой столь ценили гуманисты – или формальный анализ и исследование любого суждения в аргументах «за» и «против», иными словами, в той самой утонченной диалектике, которую довели до совершенства схоластические богословы? В одном из таких классических споров, где принципиальные противоречия переплелись с конфликтом личностей, сошлись юрист и гуманист Иоганн Рейхлин, знаток греческого и иврита, и уроженец Кёльна Иоганн Пфефферкорн.

Пфефферкорн, иудей, принявший христианство, ревностно стремился обратить в новую веру свой народ – и рвение его имело разрушительную природу. Он был обеспокоен тем, как восторженно гуманисты тех дней приняли каббалистическую мистическую еврейскую литературу, считая такие произведения (совершенно справедливо) угрозой христианской ортодоксии. Пфефферкорн потребовал, чтобы император Священной Римской империи выделил средства на кампанию по массовому уничтожению еврейских религиозных книг. Все теологические факультеты университетов, с которыми советовался император, одобрили такую меру, и только Рейхлин, приглашенный в 1509 году для того, чтобы дать правовое удостоверение, не согласился: он не возражал против конфискаций, но сами книги хотел сохранить. Впоследствии громкие протесты Рейхлина против университетских ученых, единым фронтом поддержавших приказ императора о конфискации и уничтожении еврейских писаний, усилились, и в конце концов его предали суду и отправили в Рим для наказания за ересь. Разъяренные гуманисты истолковали эту грязную вражду как покушение на свободу мысли, и их консорциум создал «Письма темных людей», язвительную сатиру на противников Рейхлина (1515, расширенная версия вышла в знаменательном 1517 году) [43].

Некоторые из творцов этой сатиры позже стали протестантскими реформаторами (хотя, что примечательно, сам Рейхлин в их число не вошел); это придало вес идее о естественном родстве между гуманизмом и Реформацией. Дело было скорее в совпадении интересов: и гуманисты, и реформаторы нападали на одну и ту же профессиональную группу – теологов-схоластов [44]. И мы должны быть осторожны и не воспринимать дело Рейхлина или ряд других довольно театральных академических конфликтов того дня как свидетельство явной борьбы между ретроградами-схоластами и просвещенными гуманистами. Просвещение относительно. С нашей точки зрения Рейхлин был совершенно не просвещен во всем, что касалось евреев: он, как и его новатор-наставник в изучении иврита, будущий протестант-реформатор Конрад Пелликан (возможно, самый образованный христианский гебраист в Европе XVI века), интересовался лишь тем, что христианская культура могла извлечь из еврейской литературы. Ни тот, ни другой не питали добрых чувств к самому еврейскому народу, который, как им казалось, нес коллективную вину за смерть Христа и заслуживал всех страданий, перенесенных евреями в христианской Европе [45].