Реформация. Полная история протестантизма

А на родине Савонаролы его неоднозначное наследие вызывало тревогу у сильных мира сего. Группа, известная как «пьянони» («плаксы»), возникла во Флоренции, чтобы сохранить его память. Их организацию можно рассматривать как гильдию, в чем-то близкую с действовавшим в то время Ораторием божественной любви: «плаксы» акцентировали внимание на мистической медитации и миссионерстве, а также поддерживали такую классику Devotio Moderna, как «О подражании Христу». Монахи нищенствующих орденов по-прежнему занимали важное место среди «пьянони» (хотя после фиаско Савонаролы доминиканцы по всей Италии своевольничали очень осторожно), и многие видные ученые, бывшие их сторонниками, в последующие годы твердо выступали против Лютера, хотя и продолжали отстаивать идею реформ в Церкви. И все же «пьянони» лелеяли надежду на то же самое сочетание политического и теологического республиканизма, которое придало облик годам правления Савонаролы. А в 1527–1530 годах, когда у «плакс» появилась возможность снова свергнуть Медичи, их правление превратилось в садистскую тиранию, в конечном итоге погубившую флорентийский республиканизм и ставшую гарантией будущего Медичи во власти [60].

Движение «плакс» было лишь одним из симптомов хронического невроза и апокалиптических ожиданий, терзавших итальянский полуостров еще долгие десятилетия после того, как Савонаролу сожгли на костре. Как отмечали многие, в 1500 году закончилась половина тысячелетия – и конечно, это не случайное число! Это настроение напоминало лихорадочную народную религию, которая в то же время охватила Испанию и истоки которой также восходили к военным, политическим, медицинским и социальным бедам 1490-х годов. Они затронули высших и низших, могущественных и обездоленных; к женщинам, «живым святым», уважительно прислушивались, когда те возвещали о неизбежном суде при дворах итальянских вельмож. Как часто бывает, смутные времена породили литературу, полную пророчеств и попыток разобраться в происходящем. Истории о рождениях чудовищ и чудесных знамениях сулили типографиям верную выгоду. В 1502 году вышла книга-сенсация: Apocalypsis Nova («Новый рассказ о последних временах»). В книге утверждалось, что ее написал в недалеком прошлом португальский монах-францисканец Амадей Португальский (Жуан Менезеш да Силва) – и, безусловно, она основана на более ранней монашеской или францисканской литературе, посвященной апокалипсису, скажем, на тех же сочинениях Иоахима Флорского, цистерцианского аббата XII века, или на трудах его более поздних поклонников (см. гл. 13, с. 616). Эта книга «Псевдо-Амадея», у которой до сих пор есть приверженцы и которую часто цитируют в дебрях Интернета, предсказывает приход ангельского пастора или папы, о пришествии которого возвестят Духовные Люди; главная задача состояла в том, чтобы правильно определить этих важных людей. Кандидаты выстраивались в очередь, бесстрашно выступая вперед: имперский канцлер, кардинал Меркурино ди Гаттинара, считал одним из вестников своего господина Карла V, а Эгидио да Витербо с немеркнущим оптимизмом указывал на римских пап: на Юлия II, на Льва X, на Климента VII… Кардинал Саули во времена Льва X на собственном опыте понял, что обращение к великому живописцу Себастьяно дель Пьомбо с просьбой написать свой портрет в облике грядущего ангельского пастора – плохая идея: кардинала тут же арестовали, и он умер в тюрьме [61].

И нет ничего странного ни в том, что Латеранский Собор в 1513 году запретил проповедь на апокалиптические темы, ни в том, что с 1530-х годов испанцы, ставшие главной силой в Италии, сделали все, чтобы итальянский полуостров начал относиться к знамениям, чудесам и последним временам столь же дисциплинированно, как относилась к ним – благодаря инквизиции – сама Испания. Тем временем дольше трех десятилетий, считая с 1490-х годов, большая часть Европы волновалась о будущем: гуманисты благочестиво редактировали герметические и каббалистические тексты, женщины с безумными глазами пророчествовали в испанских или итальянских деревушках, почтенное духовенство разражалось гневными проповедями. Возникла идеальная индустрия, которая воображала идеальные общества и их возможное устроение. Томас Мор, английский гуманист с улыбкой более загадочной, чем у Моны Лизы, создал слово, чтобы выразить все эти устремления в описании такого места, о котором, как предполагалось, писал серьезно: «Утопия» – на древнегреческом языке это означает «место, которого нет». Взгляд Мора на утопические настроения был нетипичен. Но кто мог обуздать энергию этих разнообразных недовольств, надежд и радостей и направить их на создание дисциплинированного и лучшего общества для всей католической Европы? Может быть, всемирно почитаемый ученый из Нидерландов – Дезидерий Эразм?

Эразм: исполнение надежд, утоление страхов?