Реформация. Полная история протестантизма

Лютер был не первым теологом, выразившим беспокойство по поводу того, что случилось с первоначально достойными целями системы индульгенций. В XV веке злоупотребления индульгенциями осудили и голландцы Иоанн Везельский и Вессель Гансфорт, предводители Devotio Moderna, и достойные уважения ученые в оплоте ортодоксии, парижской Сорбонне; и то же самое сделал в Базельском университете Томас Виттенбах, учитель будущего реформатора Ульриха Цвингли [21]. Более того, после 1515 года не только теологи, но и многие другие возражали против кампании по выдаче индульгенций, которой дала начало булла Sacrosanctis. Курфюрст Фридрих был в ярости и запретил кампанию на своих территориях – и не только потому, что никому из Веттинов не доставляла радости мысль о том, что Гогенцоллерны заполучили второе курфюршество, но и потому, что булла Sacrosanctis на время своего провозглашения приостановила действие всех прочих индульгенций, и это резко сократило прогнозы доходов для любимой коллекции реликвий курфюрста в Виттенберге. Ученые-гуманисты, да и все серьезные люди пришли в ужас от вульгарного эмоционального шантажа, с которым проводил свою кампанию Иоганн Тетцель, монах-доминиканец, превративший дар проповеди в талант к броским репликам, которые больше подошли бы базарной торговке: «Разве жаль раскошелиться на документ – он и стоит всего только пару монет! Он не деньги презренные вам принесет – вашу душу бессмертную, душу священную в Царствие Божье сохранной и целой введет!» [22]. Августинцы насмехались над своими давними соперниками-доминиканцами за то, что те оказались вовлечены в такое унижение истинной религии. И, таким образом, появилась публика, готовая слушать всех, кто желал высказаться против всего, что творилось вокруг.

Случайная революция: 1517–1521

Считается, что Лютер выступил с речью 31 октября 1517 года. Позднее в немецкоязычных странах эту дату отмечали как День Реформации. Мог ли он в тот день публично заявить, что намерен устроить академический диспут об индульгенциях, прибил ли он к дверям Замковой церкви в Виттенберге копию девяноста пяти тезисов для будущего спора – в хрониках тех бурных лет многое остается неясным, и даже сами двери не могут ни о чем свидетельствовать, поскольку их уничтожил пожар в 1760 году. Вероятно, Лютер не считал свой поступок особенно важным: он и раньше говорил об индульгенциях, а в то время его куда больше радовала успешная кампания против «кости в горле» – Аристотеля, преподавание которого на факультетах в самом скором времени должны были заменить (как Лютер довольно торжественно сказал приятелю в мае 1517 года) «другим богословием – нашим и святого Августина» [23]. Но он собрал воедино все выводы, к которым пришел за время своих лекций, а также все возражения против скандала с Тетцелем, и выразил их на ясной латыни, которую внимательные студенты факультета, должно быть, часто слышали раньше. «Когда наш Господь и Учитель, Иисус Христос, сказал: “Покайтесь”, он говорил о том, что вся жизнь верующих должна быть жизнью в покаянии». Эразм, наверное, одобрительно кивнул бы, услышав эти первые слова, взятые из его собственных комментариев. «Вот чему следует научить христиан: если бы папа знал о поборах, устроенных проповедниками индульгенций, он бы скорее сжег базилику Святого Петра дотла, чем предпочел бы возводить ее из кожи, плоти и костей своей паствы». Подобную реплику нельзя было назвать отвлеченной или беспристрастной, хотя кто-то, возможно, и возразил бы, что она призвана показать трогательную веру в папу Льва X. Два кульминационных утверждения из всех девяноста пяти подводили итог мучительных душевных переживаний Лютера, и все же их можно было бы принять как простые и обычные слова о борьбе, которую ведет каждый христианин в стремлении к Богу: «Христиан следует увещевать к тому, чтобы они ревностно стремились следовать за Христом, их Главой, через наказания, через смерть, через адские бездны. Так пусть же они будут еще более уверены в том, что взойдут на небеса, преодолев многие горести, а не через ложное заверение в спокойствии».