Реформация. Полная история протестантизма

Благочестивые и образованные слушатели Лютера и участники споров узнавали в этом ряд самых торжественных и созерцательных мотивов богословия позднего Средневековья – должно быть, они или сами находили такие мотивы в трудах немецких мистиков, или чувствовали их в глубине души, когда в молчании преклонялись перед одним из многих распятий в церквях и кабинетах. Нам известно, что один из присутствовавших там доминиканцев-обсервантов, Мартин Буцер, в будущем сыгравший значительную роль как реформатор, был очарован тем, что услышал от Лютера, и сделал слова о любви Божьей своим девизом – в намного большей мере, чем даже сам Лютер (гл. 4, с. 226). В тот миг казалось, что из ярких парадоксов Лютера, словно из плодородной земли, родится христианское богословие для слабых и бессильных – и не будет ни нападений на существующую Церковь, ни дальнейшего стремления к власти и политиканству. Но этого не произошло: Тетцель и его разгневанные собратья-доминиканцы в Германии жаждали результата, а новое богословие им не требовалось, и в дни встречи в Гейдельберге Тетцель опубликовал свои тезисы, в которых призывал покориться папской власти. Лютер хотел говорить о благодати; его противники – об авторитете. Эти цели находились по обе стороны разверзшейся пропасти, и это объяснит, как спор о маловажной стороне средневековой сотериологии – индульгенциях – перерос в разделение Европы. Весь 1518 год соперники Лютера непрестанно призывали его вернуться под крыло Рима и клеймили концилиаризм в диатрибах. Сильвестро Маццолини да Приерио («Приерий»), закаленный в спорах папский богослов и противник концилиаризма, получил приказ: написать трактат против девяноста пяти тезисов. В Лютере он видел давно знакомого врага-концилиариста и столь много говорил о непогрешимости церковной власти, что Лютер поневоле начал все чаще спрашивать себя: а может быть, Церковь не безгрешна?

В конце октября 1518 года в Аугсбурге произошла решающая встреча Лютера с великим ученым-томистом, кардиналом Каэтаном. Здесь еще был возможен компромисс: Лютера позвали к кардиналу, хотя прежде, в мае, вызывали в Рим по обвинениям в том, что он проявил себя еретиком, усомнившись в авторитете папы. Об этой уступке договорился Фридрих Мудрый, игравший ключевую роль в приближавшихся выборах императора Священной Римской империи. Фридрих воспользовался шансом: Каэтан как раз оказался в Германии с миссией на имперском рейхстаге, где ему предстояло говорить о крестовом походе, задуманном Львом X. Более того, будь обстоятельства не столь сложны, маленький итальянский монах из нищенствующего ордена был бы идеальным собеседником в разговоре об индульгенциях: как только появились девяносто пять тезисов Лютера, Каэтан начал изучать вопрос индульгенций с пристальнейшим вниманием, и выводы, к которым пришел его острый ум (позже опубликованные в пространной форме), были типичны для его смелого и независимого мышления. Он защищал индульгенции, но смотрел на их историческое происхождение глазами реалиста и не превозносил ни богословие заслуг, ни предположение о том, будто Церковь властна повлиять на время, которое кающиеся души проводят в Чистилище [26].

Впрочем, кардинал был еще и доминиканцем, и представителем папы римского – и не собирался терпеть дерзость от малоизвестного немецкого лектора-августинца. А в ответе Лютера на приказ повиноваться Церкви кардинал услышал именно дерзость. Лютер поступил мудро, поспешно покинув Аугсбург после нескольких неудачных встреч с Каэтаном: испытав глубокое разочарование, теперь он был убежден, что томисты, подобные кардиналу, в союзе с язычником-Аристотелем плетут свой тайный заговор против истины. Скорее всего, в это время произошло и его Turmerlebnis – и, возможно, оно имело не совсем тот смысл, какой отразился в его рассказе (см. выше, с. 157). Скорее, то был не окончательный прорыв в осознании идеи оправдания верой, а момент, когда впервые нарушилось равновесие между требованиями покоряться авторитету и следовать вере, явленной в Священном Писании. Лютер был страстным сторонником Церкви и хотел ей подчиняться, предполагая, что она даст ему повеления Божьи. Теперь он видел, что некоторые из достойнейших иерархов не готовы спорить с ним о христианской истине. Что это говорило о церковной иерархии? Лютер ответил на этот вопрос, проявив верность Церкви – но в невероятно нелояльной форме: он обратился к Всецерковному Собору и попросил рассмотреть его дело. Именно такие обращения запретил папа Пий II в 1460 году, когда рухнули надежды концилиаристов. По всей Европе сторонники концилиаризма были поражены и взволнованы этим ревом столь долго молчавших фанфар – восстанием против папского деспотизма. Но те, кто видел в Лютере всего лишь нового поборника концилиаризма, вдруг осознали, что стремительное развитие событий привело к иному исходу, и это тревожило.