Реформация. Полная история протестантизма

Да, возникает впечатление, будто Лютер не ведал, что творил – и это неудивительно: девяносто пять тезисов вряд ли можно счесть призывом к революции. Пусть даже они порой звучали резко, как подобало вопросам, призванным вызвать формальные схоластические споры, но они по-прежнему предполагали существование Чистилища, заслуг и ценности покаяния перед священником. Однако Лютер зашел настолько далеко, что вложил свои язвительные тезисы о системе индульгенции в письменный протест, составленный в самых изысканных выражениях, и 31 октября отправил его местному архиепископу – а именно Альбрехту Бранденбургскому. Поступив так, Лютер сделал свой вызов публичным. Альбрехт исполнил долг и переслал тезисы Его Святейшеству в Рим. Между тем их печатные копии распространялись в Германии как на латинском, так и на немецком, и среди немецких теологов началась памфлетная война. Доминиканцы, естественно, бросились защищать своего собрата Тетцеля. Это был далеко не первый случай, когда печать, новый способ передачи информации, порождала всеобщий спор, в котором принимали участие очень многие помимо тех, кто на самом деле мог прочесть те брошюры и книги, о которых шла речь: так, в предыдущем десятилетии европейские власти запустили амбициозную рекламную кампанию, стремясь начать новый крестовый поход Европы против турок. Однако Лютер произвел фурор – и это показало, что независимое общественное мнение на самом деле существует, а печатные станки, подпитывающие его, неподвластны ни иерархам Церкви, ни владыкам Содружества [24].

Папе Льву было трудно проявить особый интерес к очередной ссоре доминиканцев и августинцев – истории, на первый взгляд прекрасно знакомой. В 1517 году, когда в жестоких схватках он достиг успеха в кампании против своих врагов из числа кардиналов и захватил богатый городок Урбино в отвратительной династической войне, которую вел от имени своего племянника Лоренцино Медичи, ему и в итальянской политике хватало дел. И даже если в более принципиальных моментах он смотрел на вещи шире, как предводитель христианского мира, прежде всего он думал о страшном положении на Востоке: турки после падения Египта и Сирии грозили Кипру, а Венеция и Франция, похоже, больше интересовались тем, как свести счеты с императором и Испанией, и словно не слышали пронзительных призывов папы к новому крестовому походу. И потому папа поручил немецким августинцам самим решить свои досадные проблемы на собрании в Гейдельберге, которое проходило по истечении каждых трех лет и в этот раз выпало на апрель 1518 года, в то время как Рим занимался более неотложными делами.

В лице братьев Лютер обрел любезных и благодарных слушателей, а кроме того, в дни путешествий в Гейдельберг и обратно его признала широкая публика, что было неожиданно и отрадно. Здесь он мог меньше говорить о маловажных вопросах, связанных с индульгенциями, и больше – о своих общих положениях о благодати, а потому беседы проходили с достоинством, не переходя в бурные споры. Он трогательно говорил о страданиях Бога, в которых проявилась божественная любовь к падшему человечеству, и особо настаивал на том, что идея Габриэля Биля, согласно которой людям можно разрешить «делать то, что им присуще», и тем достичь спасения, недопустима; все, что мы делаем сами, равносильно совершению смертного греха. В одном из многих ярко выраженных идейных противоречий, или парадоксов, всегда характерных для его мысли, он назвал свои убеждения богословием Креста: любящий Бог становится слабым и глупым, чтобы спасти своих людей. Он противопоставил это богословию славы, которое восхваляло мудрость и человеческие достижения. В последующие годы он будет чаще говорить о Евангелии, которое спасает, вопреки закону, который осуждает – но парадокс оставался по-прежнему. «Богословие славы называет зло добром, а добро – злом. Богословие Креста называет все своими именами» [25]. Это было сказано для того, чтобы искусно и решительно отойти от Эразма и его слов в «Энхиридионе»: «Если око твое нездорово, и смотришь ты куда угодно, но не на Христа, все добрые дела твои, даже если ты их совершаешь, окажутся бесплодны, а может, и вредны» (см. гл. 2, с. 138). А Лютер говорил, что нет ни единого здравого ока и ни единого доброго дела – вот почему любовь Бога столь изумительна.