Реформация. Полная история протестантизма

Эту книгу называют «националистической», и ее часто толковали именно так, когда в XIX–XX веках было сотворено своего рода национальное государство, названное Германией. Но нужно проявить осторожность, иначе мы рискуем неверно понять то чувство, к которому апеллировал в своей книге Лютер: под «нацией» в названии подразумевался святой средневековый институт Священной Римской империи и ее привилегированной аристократии, а не общность всех европейцев, говорящих на немецком, и Лютер взывал к одному универсуму представителей Бога – к императору и его аристократам, – прося их наказать за преступления другой универсум, притязающий на то, что он олицетворяет Божью власть над миром: папу римского. Несомненно, говорящие на немецком языке в Северной Европе уже давно презирали «развратную» культуру и упадочные обычаи народов, живущих к югу от Альп, и возмущались тем, сколь огромные деньги ушли от Империи на юг, к папству, из-за того, что предыдущие правители северян заключали с Римом сделки. Те же чувства владели душами поляков, скандинавов, шотландцев, англичан: Альпы – вот где был главный культурный барьер в западном христианском мире. Многие услышали знакомый мотив в речах Лютера, и поэтому прочли книгу, но он смотрел шире, на всю Католическую Церковь, поскольку она проповедовала весть Божью по всему миру.

Лютер развил эту тему в труде «О вавилонском пленении Церкви», написанном на язвительной латыни для духовенства; в этой сравнительно короткой работе скрыты важнейшие мысли – и те, из которых была соткана ткань более поздней Реформации, и те, что разорвали эту ткань. Конечно, знатоки бы вспомнили, что эти слова уже звучали, когда папский престол перемещали в XIV веке в Авиньон, но смысл был гораздо более глубоким. Лютер писал о церковном мошенничестве. Он обратил внимание духовенства на таинства и предложил новое их определение, истинно библейское, в свете которого число основных таинств, признанных на средневековом Западе – а их было семь – резко сократилось. Истинное таинство состояло из божественного обещания, отмеченного божественным знаком; и то и другое можно было найти только в Священном Писании – и такую проверку прошли только крещение, Евхаристия и покаяние (в последнем Лютер сомневался уже тогда, а позже открыто признал, что действовал нелогично, поставив его на один уровень с остальными). Естественно, как и гуситы, он сказал, что миряне должны причащаться вином и хлебом. Сенсацией было то, что он обрушился с критикой на богословие Мессы – и его, словно пламя, питавшее душу, переполняла ненависть к Аристотелю, у которого Церковь взяла изначальный термин, на котором основала свое предпочтительное объяснение чуда Мессы: пресуществление. Таинство причащения Тела и Крови Христовых нельзя было рассматривать глазами Аристотеля, как объект рационального анализа – следовало принимать его на веру через простые слова Писания: «Сие есть Тело Мое… сие есть Кровь Моя» [30]. В этих простых фразах, в которых цитировались слова Христа, записанные в Евангелиях от Матфея, Марка и Луки, скрывалась бомба замедленного действия, которая, как мы увидим, вскоре разнесла единство протестантизма, если таковое и имелось, на мелкие осколки.

Анализ Евхаристии, который провел Лютер, этим не исчерпывался. Лютер ненавидел не только Аристотеля, но и идею о том, что добрые дела или человеческие заслуги ценны в очах Божьих. Поэтому он настаивал на том, что Месса не может быть деянием, а значит, ее совершение не может стать жертвой и ее нельзя использовать в корыстных интересах ради каких-либо человеческих намерений. Это был путь, по которому шло общение от божественного с человеческим, канал, по которому стремилась Божья любовь: «…в таинстве этом слово божественного обетования устанавливает прощение грехов». Христос, распятый на кресте, был единственной жертвой. Жертва совершается священником, и значит, Христос был единственным священником, принесшим в жертву себя. Больше нет ни жертвоприношений, ни священников – и поэтому церковнослужителей, которые преподавали причастие, незачем было отделять от других как людей, которым принадлежность к жречеству даровала особый статус; просто Рим внушил всем эту идею как часть своего обмана. Священником был каждый верный христианин, хотя только тем, кого призывала община или вышестоящий иерарх, надлежало вершить священство (позже очень многое стало зависеть от этой случайной ремарки). Духовенство было просто слугами Церкви (от латинского minister – «служитель»): «Я совершенно не могу понять, почему тот, кого однажды сделали священником, не может снова стать мирянином; ибо единственная разница между ним и мирянином – это его служение» [31].