Реформация. Полная история протестантизма

Карл, равно так же взяв ночь на раздумья, повел себя благороднее, чем некогда поступили с Яном Гусом император Сигизмунд и Констанцский Собор: он проявил почтение к охранной грамоте Лютера – и в то же время своим указом осудил Лютера как еретика. Через несколько дней монах, объявленный преступником, уехал в Виттенберг. Фридрих позаботился о его безопасности: как только Лютер оказался в Саксонии, заклейменного «похитили» и скрыли ото всех. Найдя приют в замке Вартбург, цитадели Веттинов на лесистой горе над Эйзенахом, в местах, знакомых ему с детства, Лютер исчез из пораженного мира на долгие десять месяцев – а в марте 1522 года, появившись снова, отчаянно пытался сдержать революцию, которую пробудил.

Чья революция? 1521–1522

До середины XVII века, когда гражданские войны, полыхавшие в Британии, привели к казни короля, большинство из тех, кто говорил о «революции», понимали это слово так, как понял бы его современный инженер: поворот в должное положение; возврат к началу. Так что призыв гуманистов – ad fontes! – в этом смысле был революцией [34]. Лютер видел свою задачу в том же: вернуть Церковь туда, где ей надлежит быть. Но имел ли он право возглавить это возвращение? Его единственной квалификацией было звание доктора богословия, полученное в университете в 1512 году, в необычно юном возрасте – в двадцать восемь лет, и за всю свою Реформацию Лютер так и не получил иного официального статуса ни в Церкви, ни в Содружестве, ни как епископ, ни как князь. Вместо того чтобы стремиться основать Церковь или Царство Божье на земле, он просто заявил о праве судить о доктринах, словно воплощенная в одном человеке Сорбонна, богословский факультет Парижского университета, веками считавшая, что обладает в этом аспекте особой привилегией. Но, кроме того, Лютер чувствовал, что к этому его побуждает власть намного более высокая, чем устав Виттенбергского университета: он видел себя пророком Божьим в последние дни мира и возвещал благовестие Божье (по-гречески – εὐαγγέλιον, по-латыни – evangelium). Вот почему его движение сразу было названо «евангелическим», еще прежде, чем появилось слово «протестант» (см. выше, с. 18).

В замке Вартбург Лютера охватила писательская лихорадка. Самой сложной задачей была первая часть его перевода Библии на верхненемецкий язык. Это было поразительное достижение: в те дни Лютер страшно страдал и вел хаотичную полемику в письмах. Хотя время позволило ему закончить только Новый Завет, а работа над Ветхим завершилась позже, это был подвиг, придавший облик немецкому языку. Лютер прекрасно знал язык, как и его английский современник Томас Кранмер, чья речь с тех давних пор непрестанно звучала в официальном английском, но его дар был другим: проза Кранмера в «Книге общих молитв» создавалась именно с тем расчетом, чтобы явить миру публичный, церемониальный лик протестантской Реформации, сдержанный, достойный, даже степенный, – тогда как дар Лютера был в другом: он ловил чувства в капкан неожиданных, сильных, вдохновляющих фраз. Его гимны, впервые опубликованные в сборниках из Виттенберга и Страсбурга в 1524 году, раскрывают его гений, возможно, даже больше, чем переведенная им Библия, поскольку он сумел превзойти пресловутую и уже в те дни укорененную в немецком языке склонность формировать сложные понятия, нанизывая слоги друг на друга – или, лучше сказать, наваливая. Но те, кому доводилось петь песни на стихи Лютера, могли вздохнуть свободно: он любил выразительные слова, односложные или двусложные, и именно такими полон его знаменитый гимн «И наш Господь – нам цитадель»: Ein’ feste Burg ist unser Gott, Ein gute Wehr und Waffen.

Библию Лютер переводил на основе образования, полученного в гуманистическом духе, как того бы хотел Эразм, но ничто не могло быть дальше от утонченной и интеллектуальной духовности Эразма, чем цели, побуждавшие Лютера. Да, труды Августина проникли глубоко в его душу, и он, равно как и Августин, полагал, что Бог во всех мелочах контролирует всю историю и формирует ее для своих божественных целей – а значит, необходимо следить за текущими событиями в мире, и тогда можно будет прочесть послание Бога. Как и все жители Центральной Европы, Лютер приходил в отчаяние при мысли о нашествии турок, угрожавших самому существованию христианского мира, а теперь на горьком опыте он постиг, что и папа был проявлением Антихриста на земле. Все это безошибочно указывало, что евангельское послание прежде всего говорило о наступлении конца времен. Множество людей соглашались с Лютером и говорили или писали о нем как о пророке последних дней, которых с таким пылом и рвением ожидали в Европе начала XVI века. Лютера обычно отождествляли с Илией. По иронии судьбы, первым, насколько нам известно, это сделал Ульрих Цвингли, швейцарский реформатор, которому не суждено было сопричислиться к числу поклонников Лютера [35].